Возмездие
Шрифт:
В самом конце дня случился казус: подсудимый Розенгольц внезапно прервал свою речь и громко запел: «Широка страна моя родная», после чего упал на скамью и зарыдал. Ягода в своём последнем слове был предельно краток:
— Товарищ Сталин, товарищи чекисты, если можете, — пощадите!
Поздно ночью суд удалился на совещание.
В 4 часа утра, когда над Москвой занимался рассвет, был зачитан приговор. Чтение его заняло ровно полчаса. Из всех подсудимых в живых были оставлены лишь двое: врач Плетнёв получил 25, а Раковский 20 лет тюремного срока.
Оказавшись в камере, Бухарин попросил бумаги, и принялся сочинять прошение о помиловании.
«… Я считаю приговор суда справедливым возмездием за совершённые мною тягчайшие преступления против социалистической родины, её народа, партии, правительства. У меня в душе нет ни единого слова протеста. За мои преступления меня нужно было расстрелять десять раз. Пролетарский суд вынес решение, которое я заслужил своей преступной деятельностью, и я готов нести заслуженную кару и умереть, окружённый справедливым негодованием, ненавистью и презрением великого героического народа СССР, которому я так подло изменил… Я рад, что власть пролетариата разгромила всё то преступное, что видело во мне своего лидера и лидером чего я действительно был.
Я твёрдо уверен, пройдут годы, будут перейдены великие исторические рубежи под водительством Сталина, и вы не будете сетовать на акт милосердия и пощады, о котором я вас прошу. Я постараюсь всеми своими силами доказать вам, то этот жест пролетарского великодушия был оправдан.
Отдав написанное, он принялся лихорадочно ходить по камере. Мысли его метались. Внезапно он застучал в дверь и снова попросил бумаги. Ему показалось, что он не полностью выразил своё раскаяние в содеянном.
«Прошу Президиум Верховного Совета о помиловании. Я глубоко виновен перед социалистической родиной и преступления мои безмерны… Я стою на коленях перед родиной, партией, народом и его правительством и прошу Президиум о помиловании».
Сутки спустя, 14 марта, прошение Бухарина (как и других осужденных) было отклонено.
Приговор привели в исполнение.
Любопытна судьба заговорщиков, купивших себе жизнь активным сотрудничеством со следствием. Радек и Сокольников отбывали наказание в разных местах, но были убиты сокамерниками в один и тот же день — 19 мая 1939 года.
Раковского начало Великой Отечественной застало в старинном Орловском централе. Осенью 1941 года, когда фашисты приблизились к Москве, и во всех местах заключения проводилась первая «зачистка», он был расстрелян вместе с М. Спиридоновой и О. Каменевой (женой Каменева и сестрой Троцкого).
Молоденькой сожительнице Бухарина, Анечке Лариной-Лурье, пришлось испить часть горькой чаши, выпавшей на её долю. К тому времени в СССР появился Закон о наказании не только заговорщиков (врагов народа), но и людей, так или иначе, с ними связанных. Хорошенькая хохотушка Анечка была взята под стражу через полгода после ареста Бухарина и выслана в Астрахань. Так поступали со всеми «чесирами» — членами семей изменников Родины. После расстрела Бухарина её вновь арестовали, уже в Астрахани, и сослали в Мариинские лагеря.
Когда началась реабилитация троцкистов, A. M. Ларина сделала сенсационное заявление: будто бы её муж, Н. И. Бухарин, накануне своего ареста сочинил послание «Будущему поколению руководителей партии» и заставил её выучить текст наизусть.
Получилось что-то вроде эстафеты: расстрелянный подонок из прошлого обращался к будущим.
После первых открытых процессов, когда их курировал сам Сталин, для Ежова настала пора самостоятельных решений. Его как бы спустили с поводка. Он, распираемый от гордости за оказанное (завоёванное!) доверие, весь устремился в поиск и принялся докапываться до самых хитрых и увёртливых, до самых затаившихся, не разоблачённых.
Вал разоблачений не убывал, а нарастал.
«Стальная метла» неукротимого маршала госбезопасности продолжала шаркать энергично и безостановочно.
В карательной работе НКВД процвело производственное ударничество — как на заводе. Отличия и награды лежали через «полные и чистосердечные» признания обвиняемых. Борьба с затаившимся врагом превратилась в нелепое чекистское соревнование. Если в Белоруссии удавалось «раскрыть» большую организацию троцкистов, точно таких же успехов старались добиться чекисты на Украине, в Казахстане, на Дальнем Востоке.
Соревновались в подлости, в бесчеловечности.
Могущество НКВД росло. При этом цинизм самих чекистов принимал размеры беспредельные.
Агранов, заместитель Ежова, однажды допрашивал «крепкого» арестованного из военных. За несколько месяцев тот не подписал ни одного протокола. Он возмущался тем, что его впрямую называют «врагом народа».
— Я ещё не осуждён. Меня только подозревают. Суд решит!
Усмехнувшись, Агранов вылез из-за стола, подошёл к окну и поманил арестованного пальцем.
— А ну иди сюда. Иди, я сказал! Смотри, — он указал на бегущих по улице москвичей. — Подозреваемые — это они, а ты — готов. Раз уж попал — никуда не денешься. У нас ошибок не бывает. Пойдёшь или в лагерь, или же… Сам понимаешь. В общем, бросай свою дурость. Иди и подумай хорошенько. Ишь ты, по-до-зре-ваемый! — И, хмыкнув, грязно выругался.
В июле 1937 года после процесса Тухачевского и праздничной встречи из Америки экипажа Чкалова чекисты собрались на даче Реденса, сталинского свояка. Приехал и Ежов. Подвыпив, он принялся наставлять подчинённых:
— Секретарь обкома? Да я плевать на них хотел! Они должны ходить под нашими людьми и вздрагивать. Только так!
«Ежовые рукавицы» стали понятием нарицательным.
Имя маленького наркома постоянно упоминалось в числе высших руководителей страны.
Попасть в «ежовые рукавицы» можно было за сущие пустяки — чаще всего за болтовню. Беспредельные возможности для этих обвинений открывала универсальная статья 58 («сто шестнадцать пополам»). В ночной «воронок» запихивали за пересказанный анекдот, за острую шутку, за неправильно истолкованную газетную заметку, за невпопад сказанное слово. «Язык мой — враг мой!» Для обвинения достаточно было установить, что гражданин, желая повеселить приятеля, вдруг толкал его в бок, и подмигивал: «Знаешь, что такое ВЧК? Всякому Человеку Конец!» Более тяжкими преступлениями считалась расшифровка таких аббревиатур: «ВКП(б) — Второе Крепостное Право (большевиков)»; «СССР — Смерть Сталина Спасёт Россию». А то ещё: «Ну, как живёшь? Да как Ленин: не кормят и не хоронят!» За такие остроты забирали целыми компаниями, рассказчиков и слушателей, и оформляли, как преступную организацию врагов народа.