Возмездие
Шрифт:
Особенное беспокойство вызывала голова. Никогда он не испытывал таких острых головных болей. Прежде, до покушения, он был способен работать чуть ли не сутками. Небольшой отдых, короткий сон — и бодрость мозга восстанавливалась полностью. Теперь же после двух часов работы возникала боль в висках, наступала вялость, апатия, в глазах словно насыпали песку.
Кураре… Что-то индейское, из детских приключенческих книжек. Как его вымыть из организма, очиститься окончательно?
Недавно он попросил коменданта поставить в кабинете диванчик, отгородить его ширмочкой.
Однако выпадали дни, когда отключаться не удавалось. И тогда он, сжимая лоб, принимался постанывать. Выходило это непроизвольно, и однажды он поймал себя на этом. А если услышат? С тех пор он стал следить за собой, как бы присматривать за самим собой со стороны.
В эти невесёлые минуты им овладевало отчаяние. Почему-то так и виделся запомнившийся с детства паралитик, неподвижный, полностью беспомощный остаток человека, в котором живы были одни глаза да, пожалуй, ещё желудок. Подобного состояния он страшился. Нет, нет, всё что угодно, но только не такое!
Сталин приехал с фронта в один из таких периодов. Он вошёл как обычно без доклада, чрезвычайно удивился, увидев пустой стол и, осторожно, стараясь не стучать сапогами, прошёл и заглянул за ширмочку. Владимир Ильич лежал опрокинутый, зажмурившись, сильно сжимая рукою лоб. Одна нога свесилась и доставала до пола. «Гм… Значит, вот оно что… Значит, так…»
Ленин тяжело дышал с закрытыми глазами. На жёлтом лице лежала маска терпеливого страдания. Под истончённой кожей обозначились кости его мощного лба.
Да, чрезвычайно хрупкий инструмент — мозг человека. Всего какая-нибудь мелочь — и вот! Внешне всё вроде бы цело, а — инвалид, полнейшая беспомощность, абсолютная зависимость от ухода.
Иосиф Виссарионович с особенною остротою ощутил своё здоровье, крепкую голову, грубое сукно на кителе и кожу на сапогах.
Ленин внезапно открыл глаза и несколько мгновений приходил в себя, никак не соображая, кто это стоит над ним. Порывисто поднялся, сел.
— Нет, нет, лежите, — с непривычной интонацией проговорил Сталин и лёгким касанием заставил его снова лечь. Он принёс стул и сел в ногах, так, чтобы больному не нужно было поворачивать головы.
Не поднимая на диванчик свесившейся ноги, Ленин завёл руку под голову, отчего вся его поза приобрела некий легкомысленный характер, словно прохлаждающегося от безделья человека.
— Иосиф Виссарионович, сколько мы с вами знакомы?
Вопрос удивил Сталина, он достал из кармана трубку, однако тотчас её спрятал.
— Если считать с первого письма, то — семнадцать. А как встретились — пятнадцать.
Ленин помедлил. И всё же решился.
— Я долго думал… Мне, в общем-то, больше не к кому обратиться. Пообещайте, что всё это останется между нами?
Нижние веки Сталина насторожённо поднялись.
— Знаете что: достаньте мне яду. Мне это очень нужно, важно! Вы себе даже не представляете…
Он заговорил сбивчиво, многословно, рассказал и о запомнившемся паралитике. Склонив голову с низким лбом, Сталин хмуро слушал. Он медленно полез в карман френча, достал трубку, взял в зубы. И неожиданно улыбнулся.
— Я понимаю вас. Но я разговаривал с врачами. Сам говорил! Они уверяют, что не всё ещё потеряно. Понимаете? Не так всё плохо.
— Лукавите? — живо спросил Ленин, ловя взгляд своего собеседника.
Глубоко потянув в себя, Сталин поднялся и, сжимая в кулаке трубку, сурово осведомился:
— Вы когда-нибудь видели, чтобы я лукавил?
Ленин поднялся легко, словно его подкинула пружина. Этот грубоватый, вечно хмурый человек один из всех вдохнул в него уверенность в желанном выздоровлении. Начни бы он сюсюкать, как остальные, с фальшивой искренностью не пряча взгляда, Ленин не поверил бы ни одному слову. Сколько уверений он уже выслушал! А этот ляпнул по-солдатски, напрямик: «Ещё не всё потеряно, надежда есть».
Надежда… В конце концов, это же главное! А уж остальное от нас самих зависит. Режим, отдых, почаще отключаться…
— Иосиф Виссарионович, ещё одна просьба, да и займёмся делом.
Сталин сходил за давешним стулом, уселся и приготовился слушать.
Ленин заговорил о болезни Мартова, — ему сообщили об этом неофициально. Ну, что такое Мартов — всем известно. И вот человек в положении воистину безвыходном.
— Нельзя ли послать ему немножко денег? В его возрасте необходимы и лекарства, и регулярное питание…
Лицо Сталина окаменело. Пальцы, сжимавшие трубку, побелели.
Иосиф Виссарионович моментально вспомнил плотоядные губы Мартова, губы любителя сладко пожрать. За едой Мартов имел обыкновение безудержно болтать, при этом отвратительно причмокивая и подсасывая.
— Ещё чего? — грубо заметил Сталин. — Чтобы я стал тратить наши деньги на эту тварь? Нет уж, поищите себе другого секретаря!
И сердито вышел из кабинета.
После этой неприятной стычки наступило заметное отчуждение. Ленина перевезли в больницу, состояние его ухудшалось. Иосиф Виссарионович не оставлял своего надзора, но в палату не заглядывал, ограничиваясь расспросами Маняши. Угнетало состояние собственной беспомощности. Что предпринять ещё? Где отыскать докторов-кудесников?
Однажды Маняша позвонила и передала, что брат хочет его видеть.
Он вошёл в палату один, без Крупской. Обе женщины остались за дверью.
Ленин лежал навзничь, прерывисто дышал и часто облизывал воспалённые губы. Сталин двинул стул, наклоняясь к ленинскому лицу совсем близко. Больной услышал, но глаз так и не раскрылю. Его рука заметалась и нашарила грубое колено Сталина. Замерла… Трепетанием век Ленин попросил его нагнуться ближе, совсем низко. Губы его, прилипавшие к зубам, произнесли ту самую давнюю просьбу: достать яду. Сталин вздрогнул.