Возмездие
Шрифт:
Когда Мрачковского ввели в кабинет, он осыпал Слуцкого грязными ругательствами, затем заявил, сжимая кулаки и оскаливая зубы:
— Я ненавижу Сталина, неннавижу! Так и передай ему!
Опытный допросчик, Слуцкий переждал поток ругани и начал задавать малостепенные, незначительные вопросы. Мрачковский продолжал топорщиться. Внезапно зазвонил телефон. Слуцкий, подняв трубку, долго слушал, лишь изредка роняя реплики. Мрачковский понял, что разговор крайне неприятный. Наконец Слуцкий кончил разговаривать и горько повесил голову. «Эх-ма…» —
— Вот видишь, — сказал он как бы в забытьи. — Такие вот дела.
Мрачковский ждал, не смея задавать вопросов. Но взгляд его спрашивал: что случилось?
— Наша делегация вернулась из Германии. Немцы подлецы! У нас — ты, видимо, этого не знаешь, плоховато с авиационными моторами. Немцы продали, деньги получили, а от доставки вдруг отказались.
Слуцкий как бы приобщал его к секрету, что надвигается война. Неготовность советского самолётного парка подействовала на Мрачковского ободряюще.
— Ты что же… оборонец? — осторожно задал он вопрос. В ответ Слуцкий снова вздохнул.
— Старинка-матушка, — горько произнёс он. — А надо бы умнеть!
Так завязался разговор не разговор, а что-то вроде спора о том, кому лучше победить в ожидавшейся войне: Гитлеру или всё же Сталину?
— Я помню, — воодушевлялся Мрачковский, — Лев Давидович как-то…
— А-а! — внезапно с раздражением скривился Слуцкий. — Лев Давидович… Сейчас надо брать в расчёт только Иосифа Виссарионовича. И вообще… как ты думаешь: для чего человеку голова?
— Извини, — непримиримо перебил Мрачковский, — мы с тобой здесь судим неодинаково!
Раздражаясь, Слуцкий смерил его взглядом.
— Неодинаково… Башка у тебя другим концом приставлена, вот что я скажу. Тебя сослали? Сослали. Кой чёрт тебя дёрнул проявлять свою активность? Сидел бы и сидел. Так нет! — И добавил: — Вот ты вечно такой! Никогда и никого не слушаешь!
— У тебя ко мне какие-то претензии? — вкрадчиво спросил Мрачковский.
Слуцкий хмыкнул:
— У меня!.. Вот ты с порога заорал: ненавижу! Ну и что? И чего добился?
Начиная улавливать какой-то скрытый смысл, Мрачковский тихо попросил:
— Скажи точнее. Если, конечно, можно…
— Никто не имеет права рисковать всем, что сделано. Ради чего тогда такие жертвы? Стань крайним, вот в чём дело. За тобой больше никого нет, ты самый последний! Неужели так трудно сообразить? Арестовали? Арестовали. Ну и пусть успокоятся.
Мрачковский мелко, мелко замигал.
— Хорошо. Отправь меня в камеру. Я должен подумать.
Через несколько дней Мрачковский переменил поведение и подписал первый протокол. Больше того, он уговорил прекратить сопротивление Ивана Смирнова, такого же упрямца.
Расчёт этих двоих был прост: прикрыть собою остальных участников заговора, всех тех, кто находился на свободе и продолжал борьбу.
Копаясь в биографии Каменева-Розенфельда (это имя постоянно упоминается рядом с именем Зиновьева),
Оба, Зиновьев и Каменев, тюрьмы по-настоящему-то и не нюхали. Один арест, два-три месяца в камере политических. Как будто специально для биографии «пламенных революционеров», борцов за народное счастье! Создавались легенды о сокрушителях проклятого самодержавия, наводился всевозможный глянец на истинные лики «старых ленинских гвардейцев». Примечательно, что сами «гвардейцы» настолько вжились в эти легенды, что искренне поверили в свой героизм, в свою исключительность.
Именно Каменеву было поручено выступить «забойщиком» на бурном XIV съезде партии, когда так называемая оппозиция навязала делегатам открытый бой за пост Генерального секретаря — тогда Каменев вышел на трибуну и потребовал смещения ненавистного Сталина.
Мало-помалу по мере расследования Каменев представлялся деятелем более ответственным, более замаскированным, нежели пустоватый фанфаронистый Зиновьев. Сюда прибавлялись и женитьба Каменева на сестре Троцкого, и постоянная опека Крупской (а иначе никак не объяснить, почему умирающий Ленин поручил Каменеву свой личный архив).
Из всех отобранных для первого открытого процесса Каменев имел самый большой судебный опыт. Осуждённый по делу Кирова к тюремному сроку, он через три месяца был снова доставлен в Москву и выступил свидетелем по так называемому «Кремлёвскому делу».
Это был самый массовый процесс: обвинялось 110 человек из обслуживающего персонала Кремля и кремлёвской комендатуры. Главным подсудимым предстал Авель Енукидзе, долгие годы, ещё при жизни Надежды Аллилуевой, имевший близкие отношения с семьёй Сталина.
Каменев, доставленный в зал суда над Енукидзе, увидел на скамье подсудимых своего брата, жену (сестру Троцкого) и племянника. Попал в число обвиняемых по этому делу и младший сын Троцкого Сергей.
Вину подсудимых разбирала Военная коллегия, однако приговор вопреки ожиданиям вынесла щадящий: высшую меру социальной защиты получили только двое…
Подобострастное сотрудничество со следствием вконец раскисшего Зиновьева выявило весь сатанинский замысел большого государственного заговора.
«В середине 1932 года И. Н. Смирнов поставил перед нашей руководящей тройкой вопрос о необходимости объединения нашей организации с группами Зиновьева — Каменева и Шацкина — Ломинадзе. Тогда же было решено запросить по этому поводу Троцкого и получить от него новые указания. Троцкий ответил согласием на создание блока, при условии принятия объединившимися в блок группами вопроса о необходимости насильственного устранения вождей ВКП(б) и в первую очередь Сталина»