Возле ада
Шрифт:
По традиции в Агнищенские зоны человеческие поезда не ходили, у них даже ворот наземных нет. Лагерные, это не человеческие дела.
При всём при этом, закрытой зоной Агнищев никогда не был. Приезжайте гости дорогие. Только чего туристам здесь смотреть? И журналистам лясы точить не с кем. Ад, он под землёй.
В местном колорите, ясное дело, были свои ужастики, но не синдром ЛА.
Такой ужастик, к примеру...
Из центра платформы к трамваям вела, проклинаемая старухами, чугунная лестница. Рядом с ней полз древний
Утверждали, что если встать на эскалатор в неподходящее время, неважно, сколько на твоих часах, но...
– ровно тринадцать секунд!
– по неведомому смертным, настоящему адскому времени, ууу... Эскалатор, едущий вверх, привезёт тебя вниз! Не поймёшь, не заметишь как. В ад увезёт. Не ночью, а белым днём. И пропадёшь там, и не вернёшься. Чтобы избежать этого риска, пугая друг друга, ребятня бегала по лестнице. Но и про неё кое-что рассказывали.
Эскалатор, чудо, работал. Ноги сами несли к лестнице, сопротивление бесполезно. Газетный ларёк... Рядом торговка в пуховом платке летом и зимой.
– Сосиски! Пирожки горячие! Ой, Ромка, что ли? Ромка!
– Тёть Нин!
– С поезда? Голодный? Бери пирожок...
– ...не-не.
– На, держи, только с утра нажарила!
Вкусный. С мясом.
3.
"Вот я и дома. Нежданно-негаданно. Господи да что со мной? Я же вырос тут, в этом же коридоре играл, этими же... Отрубленными ручками".
Трясло так, что поскрипывали пружины раскладушки. Ржавое старьё. Ещё когда дядь Валер приезжал, на ней спал, ногами под кухонный стол, чтобы в сортир можно было пройти.
"Я замёрз, наверно. В вагоне отопление шпарило. Колбасит, как при гриппе. Ручки те самые, можно подумать, в кладовке лежали. Почему они не гниют, кстати? Высыхают, сморщиваются, темнеют. Ногти длинные становятся, как будто кисти отрублены у злых маленьких фей, но не гниют, почему?"
Пахло щами.
"У батареи капуста киснет, и тесто дрожжевое поднимается к завтрему. А всё оно кажется, будто плотью мёртвой тянет".
Малявка спать легла, Игнатку домой увели, за дверью остался его световой меч, спиртовка без керосина, кастрюлька игрушечная и в ней настоящие ручки.
"Тесто на пироги с мясом, угадал. Тёть Нина, когда мясную вырезку приносила в пятницу, то всякий раз и ручки новые высыпала на стол, копытца, хвостики: "На те, Ромка, на баловство". Первая игрушка после мячика с полосками. На меня ещё все ругались, что я, как соску, их в рот тяну, вместо неё. Да не очень-то и ругались. Между собой только перебрёхивались, никто не отнимал, господи".
Вчера после обниманий на крыльце, вошёл и офигел: под лестницей племяшка его, Серафимка с Игнатом, соседским пацаном, из обрубков "суп варят". Рядом самокат валяется, надпись на руле "Super", вертикально "STELS", ибо - что за интерес мальчишке кашеварить? Он покрошил врагов в капусту, и теперь наблюдает за несуществующим огнём под кастрюлькой. Важный такой, матёрый такой.
– А!
– заверещала изобретательная Серафимка, заглядывая в кастрюльку, и лупя по ней поварёшкой.
– Они пытаются
Пнула варево, суп выплеснулся, ручки разлетелись. Лазерный меч в руках героя рубил с новой силой.
– Глянь, Ромка, племянница-то твоя как подросла!
Он кивнул, и подбородок неожиданно упёрся в костяшки рук, сцепленных под горлом. Что за чёрт.
"Тёть, дядь, баб, дед... Все тут родня на каком-то киселе. Я уж и забыл, кто кому тёть-дядь конкретно. Я, походу, малявке этой".
– Прям невеста.
– В город-то заберёшь после школы, коль надумает там куда поступать? Обзавёлся хоромами царскими?
Отец вмешался:
– Не рано загадываешь? Баба ты неумная, ещё дожить надо.
Постарел отец.
Ночь. За стенкой шепчутся:
– ...к Наташке на могилку отправится, я тебе говорю, затем и приехал...
– ...пс, очень надо ему! Да он мать-то и не помнит, на похоронах не был. Как померла, уж три года прошло. Как жила, так и померла, пьянь такая. Ромка видел-то её в детстве трезвой пару раз. То в больничке лежит с циррозом своим, с гепатитом, то в больничке работает. А что, санитарки всегда требуются. Если б она с каждым приезжим не мутила, так может и на сына бы время нашлось. Всё убежать пыталась. Да кому она там нужна, кому мы все нужны.
– ...с мясокомбината ушла, - поддакнула тёть Люда.
– Запила тогда по-чёрному, помнишь? Вместе вы гудели. Я тебе не в упрёк. А затем и с кроличьей фермы ушла. А уж там не в пример платили. И крольчих шкурок завались...
– ...ох, уж да.
– ...как это её угораздило? Уж какую шапку она себе тогда пошила! Полушубок-то какой! И Ромку не надо было ни с кем оставлять. С собой брала, он играл с крольчатами, грузить их помогал в вагоны. Маленький был, а толковый! Сена им клал в ящики.
– ...Ромка-то навряд ли помнит, мал тогда был. И чего ушла?
– ...а чему и удивляться? Ты-то не знаешь, а я знаю, рядом жили. Наташкин дед, Семёныч, он какой охотник заядлый был! И отца, и внуков так воспитывал: и на зверя ходить, и поросят резать, что б всё видели как есть и сами умели, что бы могли, рука не дрогнула. Но Наташка-то - девчонка. И разница по возрасту с ними. Отец зимой тогда Наташке зайца недобитого принёс, подранка... Когда она всё горжеточку, как у соседки просила... На мол, доча, сделай сама, ошкурь, мы выделаем. Тогда с ней первый припадок и случился. В Козлецы её тогда отправили на лето, и вроде как, осенью уже и забыла, да не только зайца, а всё.
– ...прямо-таки, всё!
– ...врать не стану, что вот в голову её заглянула. Только помню, что таблицу умножения мы вместе учили, а в сентябре она ни гу-гу. Ни пятью пять, ни дважды два! Мне мать тогда велела: "Ну, зайди к Нечаевым! Поиграй с Натахой, позанимайся чуток. Не второй раз ей заново в школу идти". А мне по душе не очень, мне бы на речку, на рынок и то веселей. Наташка, она не то, что смурная или дикая стала, а наоборот, прозрачно так смотрит. Ты ей одно говоришь, она соглашается. Наоборот, противоположное тому говоришь, опять соглашается! Не в издёвку, нет. Как с ней и быть? Сама-то больше молчком. И подросла, не изменилась. Чего ты женился-то на ней? Теперь скажи!