Воздухоплаватель

Кунин Владимир Владимирович

Чуть сзади стоял виноватый Петр Данилович Ярославцев.

— Ты где пропадал три дня? — мрачно спросил Заикин.

— Испугался... — шмыгнул носом Ярославцев, и усы его затряслись — Думал, убился ты.

— И ты бросил меня под обломками?! — Заикин опустил руку на бронзовый литой подсвечник, сжал его своими пальцами, и подсвечник согнулся в какую-то причудливую фигуру.

— Ванечка, милый, прости меня!

— Да как же ты мог?! — Заикин потряс подсвечником перед носом Ярославцева. — Как же ты мог, Петька?

— Ванечка!

Заикин

взял себя в руки:

— Читай долги!

Ярославцев выхватил из кармана записную книжечку и лихорадочно стал перелистывать ее:

— Касса железной дороги за перевоз аэроплана и сопутствующих грузов требует срочной уплаты в восемь тысяч четыреста рублей.

— Так. Дальше.

— Извозчикам из десяти рублей в день.

— Знаю. Дальше.

— Арендная плата ипподрому... Таможенная пошлина.

— Погоди. Сколько в кассе?

Ярославцев поднял испуганные глаза на Заикина и промолчал.

— Чего молчишь? — рявкнул Заикин. — Сколько в кассе?

— Ванечка, — еле выговорил Ярославцев, — денег в кассе было четырнадцать тысяч с копейками. Так их же господин полицмейстер забрал.

— Что?! — Заикин рванулся к Ярославцеву. — Да ты в своем уме?!

Ярославцев метнулся от Заикина, обо что-то споткнулся и упал в кресло. Вытянул перед собой руки и запричитал:

— Ванечка, родненький! Ни в чем не виноват. Гляди-ка, крещусь, Ванечка! — И Ярославцев несколько раз торопливо перекрестился. — Он сказал, что полет считает несостоявшимся и поэтому до следующего полета кассу арестовывает.

— До какого следующего полета?! — завопил Заикин. — Аэроплан-то разбит вдребезги!!!

— Разбит, Ванечка...

— А на какие шиши я его восстанавливать буду?! — И Заикин в отчаянии швырнул согнутый бронзовый подсвечник в стену.

Со стены от удара с грохотом соскользнула огромная картина в золотой раме, ляпнулась об пол и развалилась на куски.

Заикин отбросил костыль и в отчаянии плюхнулся в кресло напротив Ярославцева. Ярославцев, шмыгая носом, что-то записал в книжечку.

— Чего ты там? — обессиленно спросил Заикин.

— Да вот картину с подсвечником приплюсовал к долгам. Думаю, больше четвертного не слупят. Картинка-то была так себе.

В дверь номера постучали.

— Чего надо?! — крикнул в бешенстве Заикин.

Открылась дверь, и показался помятый одесский франтик с дешевой черноморской тросточкой и в видавшем виды соломенном канотье. Кажется, это был единственный случай, когда франтик был абсолютно трезв.

— Иван Михайлович, — с порога сказал франтик, — я вижу вас живым, и мне уже больше ничего на свете не надо! Я могу вернуться в Одессу. Господин Ярославцев! Мое почтение.

— Стой, — сказал удивленный Заикин. — Ты кто? Откуда?

— Кто я? — переспросил пораженный франтик. — Вы меня потрясаете в сердце!.. Одессу помните?

— Ну?

— Так это я!

— А... —

ничего не понимая, протянул Заикин. — Здорово.

— Я приехал абсолютно до вас. Все одесские газеты написали за вашу первую трагическую гастроль. И тогда я сказал себе: «Ты, босяк, сколько можно шататься от „Фанкони“ до „Гамбринуса“? Такому человеку, Ивану Михайловичу Заикину, сейчас в Харькове очень плохо. Что ты здесь сидишь? Что ты, как насос, пропускаешь через себя молодое молдавское вино? Прекрати немедленно удовольствие. Где сейчас твое место? — спросил я себя и тут же ответил: в Харькове! И вот я здесь! Что нужно делать?

Ошеломленный Заикин покачал головой и сказал:

— Сядь, посиди. Сейчас что-нибудь придумаем.

— Вообще-то я жутко извиняюсь, но тут со мной еще один чудак приехал... — небрежно сказал франтик и сел на стул у двери.

— Это еще кто такой? — испугался Заикин.

— Я знаю? Какой-то бельгиец. И вполне прилично треплется по-нашему. Он искал вас в Одессе, и я его прихватил с собой. Позвать?

— Час от часу не легче! Зови.

Не вставая со стула, франтик приоткрыл дверь и сказал в коридор:

— Шурик! — Потом на секунду повернулся к Заикину и пояснил: — Вообще-то его зовут Шарль. Ничего себе имечко! — И снова крикнул в коридор: — Ну, иди уже сюда, Шура! Иди до Ивана Михайловича!

В номер вошел усталый небритый человек с портпледом и большим чемоданом.

Заикин растерянно смотрел на странного визитера.

Человек поклонился и, обращаясь к Ярославцеву, сказал:

— Мсье Заикин, меня зовут Шарль Риго...

— Шурик! — строго сказал франтик. — Это господин Ярославцев, дай ему Бог здоровья. А мсье Заикин за твоей спиной.

Бельгиец невозмутимо повернулся к Заикину и тем же бесцветным голосом представился заново:

— Мсье Заикин, меня зовут Шарль Риго. Я есть механик авиационен. Работал на аппараты Фарман, Вуазен, Латам, Блерио, Сантос-Дюмон, Антуанет...

— Погоди... Откуда ты свалился на мою голову? — Заикин не скрывал своего удивления.

Бельгиец не понял и вопросительно посмотрел на франтика.

— Что ты смотришь, Шура? Что ты смотришь? Иван Михайлович тебя спрашивает, как ты сюда попал. Это же каждому байстрюку ясно! — кипятился франтик. Он уже совершенно освоился.

— Я работал в Испании с мсье Лефевром...

— В Мадриде?! — Заикин даже приподнялся в кресле.

— Не только в Мадриде. В Севилье. Мсье Лефевр убил себя с аэропланом об землю, и мадам Клотильда де ля Рош купила мне билет на пароход в Одессу и сказала, что вам нужен хороший механик авиационен.

— Ай да Клава! — восхищенно пробормотал Заикин.

— Что есть «Клава»? — спросил бельгиец. — Я не очень хорошо понимаю по-русски.

Заикин отбросил костыль, вскочил с кресла, обнял бельгийца и, трижды целуя его в щеки, сказал: