Воющий мельник

Паасилинна Арто

Гнусинен поскакал вокруг котла с краской, фыркал и бил копытом, точно олень, тряс головой, рыл землю, нагибался, делая вид, что ест ягель. Потом из оленя он превратился в лемминга: поджал губы, встал на задние лапки, злобно фыркая в сторону Хуттунена, забился под телегу.

Хуттунен наконец не выдержал:

— Хватит, идиот! Тоже мне мужик, не можешь как следует зверя изобразить! Если я медведя и показывал, то не так бездарно и неуклюже.

Гнусинен перевел дух и заставил себя успокоиться.

— Я это к тому, что если ты не бросишь

свои глупости, комитет свяжет тебя и отправит в психушку в Оулу. С доктором Эрвиненом я уже говорил. Он сказал, что у тебя не все дома. Что ты маниакально-депрессивный сумасшедший. Ворвался ночью и лишил жену Сипонена слуха. Припоминаешь? В магазине украл весы и бросил в колодец. Терволе теперь приходится крупу на глаз вешать, сколько скандалов из-за этого.

Хуттунен разозлился. Кто дал Гнусинену право приходить сюда, на мельницу, жаловаться и угрожать? Фермер чуть было не схлопотал по толстой морде, но мельник вовремя вспомнил предупреждение Розы Яблонен.

— Забирай свою муку, зерно и проваливай! Не буду тебе ничего молоть. И чертову клячу свою убирай с моего двора или будешь ее из реки вылавливать!

— Смелешь то, что я тебе прикажу, — ответил Гнусинен с ледяным спокойствием. — Есть еще в мире закон, ты у меня узнаешь. Может, у себя на юге тебе такое сходило с рук, но у нас не пройдет. Я тебя предупредил, повторять не буду.

Хуттунен бросился, остановил мельницу. Смолотую муку развеял по полу. Затем взвалил на спину тяжеленный мешок с зерном, выбежал на мост, снял с пояса нож и вспорол его. Зерно посыпалось в реку, а за ним полетел и мешок. Такая же участь постигла остальные мешки.

Гнусинен испугался, отвязал своего мерина и помчался к трассе, откуда закричал мельнику:

— Это была твоя последняя шутка, Гунни! Ты испортил пять мешков отборной пшеницы, я этого так не оставлю!

По реке плыли мешки. Хуттунен пренебрежительно плюнул в их сторону. Мельница безмолвно глядела на все это действо, во дворе дымилась охра. Хуттунен зачерпнул ковшом темно-красную краску и побежал за Гнусиненом. Тот стегал коня изо всех сил, конь встал на дыбы и поскакал галопом, колеса телеги так и взвизгнули.

Грозные крики Гнусинена эхом разносились под топот копыт:

— Найдется и на дурака управа! Вязать подлеца!

Течение унесло зерно. Усталый, Хуттунен вернулся на мельницу. Сгреб рассыпанную на полу муку пером глухаря и выбросил из окна в реку.

глава 8

Полицейский Портимо, старый служака и старший деревенский констебль, благодушно крутил педали видавшего виды велосипеда, направляясь на мельницу в Суукоски.

Подъехав к мельнице, Портимо заметил, что Хуттунен начал малярные работы. Одна стена была уже выкрашена. У другой на стремянке стоял сам мельник и красил серые стены красной краской.

Гунни дома, значит, не зря приехал, лениво думал Портимо.

Он прислонил велосипед к южной стене мельницы, к той, что еще не была покрашена.

—

Ты, вижу, начал обживаться, — крикнул он Хуттунену, который спускался с лестницы, держа банку с краской.

Достали папиросы. Хуттунен дал полицейскому прикурить. Чертов Гнусинен наверняка уже нажаловался, что он выкинул зерно в реку.

Сделав несколько затяжек, мельник спросил:

— По делу или просто в гости?

— Я бедный полицейский, зерна у меня нет. Вот по делу Гнусинена приехал.

Докурив и обсудив покраску, полицейский Портимо приступил к официальной части. Он достал из кошелька и протянул мельнику счет. Хуттунен прочитал, что должен Гнусинену пять мешков зерна, принес карандаш и деньги, заплатил и расписался.

Деньги были небольшие, но все-таки он сказал:

— Не зерно — одна шелуха. Даже свиньям не скормишь. Все там, в реке.

Полицейский Портимо пересчитал деньги, убрал вместе со счетом в кошелек, со значением посмотрел на реку.

— Смотри, Гуннар, не возгордись. Когда пристав-то наш услышал про эти мешки, сказал, что тебя надо арестовать. Я его немного успокоил, нашли компромисс. Гнусинен дело тебе говорил. Про твои эти дурацкие выходки.

— Сам он дурак.

— Он сказал приставу, что говорил с врачом, Эрвинен пообещал выдать бумагу, что ты сумасшедший. Возьмут тебя и запрут в сумасшедшем доме в Оулу. Я бы на твоем месте угомонился. И Сипонен тоже. А еще, говорят, ты спустил в колодец весы из магазина. Жена учителя приходила, жаловалась и сам Тервола звонил, говорит, что пришлось весы разобрать, потому что теперь они неточно показывают, что покупатели не доверяют его весам. Каждый день в магазине ссоры из-за этого.

— Есть у тебя счет? Давай сюда, заплачу за его чертов безмен.

Полицейский Портимо прошел по мосту к водяному желобу, спрыгнул на землю, набрав воды в прохудившийся сапог. По берегу дошел до плотины. Хуттонен шагал позади. Полицейский попытался вытащить бревно, но оно было крепко вбито в дно.

— Мельницу ты в порядок привел, молодец. Не помню даже, чтобы она такой была, разве когда только построили, — похвалил Портимо. — Я помню, когда здесь в Суукоски ее только поставили. Шел 1902 год. Мне было шесть лет. Много муки на ней смололи. Правда, во время войны она пострадала. Хорошо, что ты ее починил, теперь не надо доски и муку из Кеми и Лиедаккалы возить.

Хуттунен, воодушевившись, сказал, что хочет последний кусок этого желоба поменять, вообще красота будет!

— Приделать бы сюда еще пилу. Силы реки хватит. Парочку водяных колес или гонторезный станок побольше и пристроить отвод. Надо будет сделать насыпь, чтобы он был поближе к земле, а так, если сверху полетит, то и убить может. Сколько человек так жизни лишилось! — Полицейский недоверчиво смотрел на место для будущей пилы.

— Если насыпать сюда шестьдесят возов камней и гравия — будет опора для пилорамы. Наверху сделаю склад для бревна и бруса, с запасом.