Война
Шрифт:
– Ты в самом деле умеешь делать оружие? – спрашивает Всадник.
Я колеблюсь с ответом, не понимая, к чему он клонит.
– Не так, чтобы очень хорошо… – отвечаю спустя пару секунд.
– То есть «да»? – Война поднимает голову, и я неохотно киваю в ответ.
Взгляд Всадника устремляется к моим губам.
– Отлично. Тогда необходимым оружием для армии займешься ты.
Вот еще одна гребаная причина, почему никогда и ни за что нельзя нарушать второе правило и лгать. Теперь у меня есть работа, которую несколько часов назад
– Я не смогу ничего сделать без своих инструментов, – отвечаю ему. – А они остались в квартире.
Несколько долгих секунд Война внимательно смотрит на меня, видимо, пытается понять, не очередная ли это ложь.
– Где ты жила?
Жила. В прошедшем времени.
Я все еще смотрю на Всадника, когда приходит осознание: Война считает, что вся моя прежняя жизнь осталась в прошлом; теперь этот палаточный лагерь – мой дом.
Немного помедлив, называю адрес. В обычной ситуации я бы ни за что его не выдала, но… раз Война считает, что сможет достать мои инструменты, пусть попробует. В конце концов, в ближайшем будущем мне вряд ли представится возможность отсюда сбежать – за мной слишком пристально следят.
– Я могу идти?
Взгляд Войны опять устремляется ко мне. Несколько мгновений он смотрит на меня, а затем сосредотачивает все внимание на доспехах.
– Ты ведь не веришь в Бога, правда? – спрашивает он.
Кажется, мне еще нельзя уйти. Сама того не желая, удивленно поднимаю брови:
– А что?
– Просто любопытно. – Уголок губ Всадника чуть приподнимается, словно в словах его таится шутка, смысл которой мне понять не дано.
– С чего вдруг?
Война снова ловит мой взгляд:
– Подойди и расскажу. – Дразнит ответом, как приманкой.
Я делаю маленький шаг в его сторону. И снова эта улыбка, только теперь она кажется чуть менее веселой и более опасной.
– Трусость тебе не к лицу, жена.
– Я не трушу, – огрызаюсь с безопасного расстояния.
Его темный взгляд многозначительно останавливается на мне:
– Тогда докажи это.
Будь храброй.
Спотыкаясь, подхожу еще ближе, чувствую запах пыли и пота.
– Действительно, не трусишь. – Всадник внимательно смотрит на меня. – Что же касается твоего вопроса… любопытно, что ты не веришь в Бога, ведь я-то существую.
– А что в этом странного? Ты не Бог.
Я верю в то, что Война – не человек. Он сверхъестественная сущность. Во все остальное поверить сложнее. Всадника мои слова и прозвучавший в них вызов совершенно не впечатляют.
– Да, я не Бог, – соглашается он.
Война отворачивается, снимает поножи, а я резко выдыхаю, оставшись без его внимания. Не представляю, почему это кажется такой потерей. Каждый раз, когда Всадник устремляет на меня взгляд, меня пробирает дрожь.
– Я верю в Бога, – говорю ему. – Но не в твоего.
Моя мать была иудейкой, отец – мусульманином. Я выросла, веря во все и
– Плохо, – отвечает Война, глядя на меня, – потому что ты Его, кажется, заинтересовала.
И вновь тянутся дни налетов; дни, которые начинаются с грохота копыт, а заканчиваются кровавым парадом.
Лишь на четвертый день звуки становятся иными. Проснувшись, моргаю, глядя на ветхие деревянные подпорки палатки. Снаружи доносятся женские голоса. Протираю глаза, сажусь, сдерживая зевок. Колено упирается в кучу веток, занимающую большую часть моего жилища. Война выполнил свою часть договора – мне позволили собирать древесину, из которой я делаю оружие. Но хожу я с сопровождающим, конечно.
Скатившись с тюфяка, подхватываю ботинки и обуваюсь. Затем расчесываю пальцами волосы. Последнее время я сплю в одежде – не рискую оставлять что-либо без присмотра в лагере, где двери не запираются, – поэтому просто расправляю рубаху и выхожу на улицу.
Палатки вокруг разобраны и упакованы. Я в замешательстве оглядываюсь, мимо пробегает женщина.
– Извините, – окликаю ее, – а что происходит?
Она удивленно смотрит на меня, как будто все и так понятно.
– Мы переезжаем.
Переезжаем.
Даже сейчас, когда палатка превратилась в кучу шестов и ткани у моих ног, от одной мысли об этом все внутри сжимается. Я не ожидала, что лагерь будет переселяться. Хотя именно так и ведут себя захватчики – снимаются со старого места, совершают набеги, и снова в путь, навстречу новым грабежам.
– Мириам.
Я едва не подпрыгиваю от прозвучавшего за спиной голоса, оборачиваюсь и вижу двух мужчин с красными повязками на руках. Всадники Фобоса.
– Военачальник желает видеть тебя.
Внутренности снова сводит спазм. С последнего разговора с Войной миновала половина недели, и я никак не могу понять, боюсь ли очередной встречи с ним или предвкушаю ее. За прошедшие дни я убедила себя: даже если у Войны и был ко мне какой-либо интерес, он уже пропал. Наверное, Всадник нашел себе новую женщину, и теперь изводит ее, называя женой.
Роскошный шатер Войны еще не убран. Внутри я вижу хозяина, облаченного в черные штаны и рубаху, на поясе у него висит кинжал. Он стоит на коленях у открытого сундука, спиной ко мне и моим провожатым.
– Господин, – говорит один из всадников Фобоса, – мы привели ее.
Война отвечает не сразу. Прячет вещь, которую держит, в сундук, захлопывает его и проводит ладонями по крышке.
– Свободны, – говорит он на обычном иврите. Видимо, бережет свою тарабарщину для официальных речей.
Воины отступают, я тоже пытаюсь ускользнуть вместе с ними.
– Не ты, Мириам.
Замираю, волоски на руках встают дыбом. Хотелось бы мне сказать, что это от страха, но в голосе Войны слышны особые нотки… навевающие мысли о мягких простынях и теплой коже. Перевожу дух и снова оборачиваясь.