Война
Шрифт:
– Он что, сам богу душу отдал?
– Лейтенант кивнул вслед уходящим.
Философ смолчал, но в его молчании не чувствовалось отступления.
– Ползать ты умеешь?
– продолжал лейтенант.
– Кому-то надо идти в разведку. Поползешь ты.
– Куда лезть?
– безучастно спросил Философ, будто речь шла о чем-то пустячном, будто его просили о маленьком одолжении.
– Куда же еще, туда!
– Лейтенант показал в сторону болота.
– К утру доложить, где они, сколько их.
Он ошалел, когда Философ,
– Карабин оставь, дурак, он тебе ни к чему.
Философ послушно передал оружие и исчез в темноте.
К утру он не вернулся. Не было его и через день, через двое суток. Его перестали ждать, а по правде говоря, не ждали с самого начала. Лейтенант ломал комедию с разведкой. Ни в какую разведку здесь не ходили и разведывать было нечего болото гибельное, и начиналось оно сразу же за траншеей, удививительно, как только противник пробирался. Не ждал лейтенант такого фокуса от Философа, думал, сдрейфит тот. Очень уж хотелось ему посмотреть, что случится с физиономией Философа. Ну, а раз так получилось, то туда ему и дорога, не велика потеря. Одним меньше...
Гарнизон таял. В первую ночь, помимо убитых, вычеркнули из списка еще одного. Чертова Дюжина, привязанный к кресту на кладбище, там и остался, удавился ремнями. Из пополнения к четвертому бою уцелели Кучерявый, Рябой Нос, Стеснительный да Охотник.
Он привязался к Охотнику, держал при себе и уже решил, что произведет его в сержанты, если возникнет такая необходимость. Нынешний сержант не заставил долго ждать, только икнул, сглотнув гранатный осколок. Но и его преемник не успел даже лычки нашить.
Последние свои минуты Охотник провел в обществе лейтенанта, и эти минуты, будь он жив, остались бы в его памяти как самые упоительные. Он сполна испытал на себе нерасплесканную командирскую ласку и был даже немного напуган ее неожиданной потопной щедростью. Лейтенант не отходил от него ни на шаг, пускался на откровенные разговоры, согревал взглядом. Началось с того, что он перестал называть его Охотником, поскольку только что произвел в сержанты, и пообещал самолично подправить виски, когда тот будет бриться.
– На войне главное - держать себя в форме, - посвящал он в тайны окопного бытия.
– Побеждает тот, кто лучше побрит и чище вымыт. У опрятного солдата боевой дух выше.
Говоря это, лейтенант следил за выражением заросшего лица новоиспеченного сержанта - не слишком ли тот переживает, устыдившись клочков щетины на подбородке и неистребимой грязи под ногтями. Чтобы не нанести ненароком душевной травмы, поспешно добавил:
– Ты заходи ко мне, не стесняйся. У меня зеркало есть.
Потом они говорили о НИХ.
– Мы бы давно прикончили их, имея с полдюжины таких, как ты, - признавался в своих симпатиях лейтенант.
– У них тоже, поди, есть снайперы, - скромно заметил Охотник.
– Есть, - согласился лейтенант.
–
И еще они говорили о спасении души.
– Хочешь жить - убивай. Другого закона на войне нет.
– Так-то оно так, и все равно муторно. Зверя и то жалко, а тут человек все же. Был и нет его, разве что ночью примерещится.
Не ожидал лейтенант такого от Охотника, видать, не раскусил он его до конца.
– Ты это брось, - сказал он строго.
– Враг всегда враг, он хорош только мертвый.
– Вдруг там мир объявят или перемирие, а мы здесь знать ничего не знаем и палим, грех на душу берем.
– Глаз у тебя охотничий, а сам внутри - гнилой. Грех на душу... Такую душу - наизнанку да в солдатский нужник, чтобы не смердила, - не на шутку рассердился лейтенант. Он дошел бы до более крепких выражений, но не успел. Начиналось!
Две тени были уже совсем близко и надвигались прямо на них. Они прятались за земляным бугром - только головы да плечи. Один, должно быть, присматривался, другой изготовился к стрельбе.
– Которого?
– шепотом спросил Охотник.
– Того, что целится. Не подкачай, с богом.
Охотник никогда так не старался. И дыхание придержал, и руку заговорил. Спустил крючок плавно, пуля пошла наверняка.
Лейтенант увидел, как сразу после выстрела тень дрогнула, сползла за бугор.
– Теперь второго...
– начал было он и осекся. Охотник оседал на дно траншеи. В центре лба зияла дыра, и темная струйка уже добралась до подбородка.
Он долго не мог понять, что произошло, тупо смотрел на обращенное к нему щетинистое лицо, не слыша ни открывшейся по всей позиции стрельбы, ни вскриков раненых, ни бешеной ругани распаленных боем солдат.
Возможно, к ночи, никого, кроме него, в живых и не осталось. С докладом никто не пришел, и сам он проверять не стал. С наступлением темноты он выбрался из траншеи и, сжимая в руке пистолет, пополз в туман, в болото.
Он полз туда. Ярость, дикая, необузданная ярость захлестывала лейтенанта. Она расперла его до размеров танка, напоила горючей смесью, одела в броню. Рыча и скрежеща зубами, он пер напролом, сквозь треск кустарника, чавканье болотной жижи. Ему не надо было выбирать направление. Он пожирал глазами темноту и бросал себя туда, где гуще зловонье, где плотнее смрад. Они могли быть только там, в самом аду.
Остановить его могла только встреча. И уже на исходе ночи он вдруг замер, еще ничего не видя и не слыша, но точно зная, что впереди кто-то есть. Заглохший танк превратился в совиное ухо. Шуршал туман, лопались, всплывая, газовые пузыри, вздыхала больная вода. И вот - сопенье, шорох, потом захрустело, зачмокало.