Восстание на Боспоре
Шрифт:
Скиф продолжал спать, раскинув руки на подстилке. Утомленный, измученный, он проспал рассвет и сейчас сладко посапывал носом.
Старый пасечник растерялся, не зная, что предпринять. Мысли спутались. Потом выпрямился и решил действовать. Торопливо налил в долбленые липовые чашки жидкого меда, накрошил в него сухих лепешек и вышел к гостям.
– Ешьте, – предложил он, – а кто напиться захочет – вода в жбанке. А я займусь своим делом.
Он взял лопаты и внес в хижину. Вышел оттуда и опять вошел. Погремел досками, прислушался. Фракийцы мирно беседовали, чавкали. «Пора», – подумал он. Стал будить спящего.
– Тише, тише… – говорил он одними губами, – ты долго спал. Наехали фракийцы, слышишь, говорят… Я думал, что ты уже далеко…
Гость насторожился, словно готовясь к прыжку. Лицо его залило синей кровью, на лбу выступила испарина. Он прищурил потемневшие глаза, губы скривились.
– Почему, старик, ты не разбудил меня до рассвета?
– Видит бог, заспался. А с вечера думал, что ты сам поднимешься и уйдешь. И хлеб для тебя положил, вот он. Собака меня разбудила. Вижу – всадники… Теперь лежи, не подавай голоса. Я закидаю тебя соломой и разной рухлядью. Они поедят и уедут, тогда и ты уйдешь… А лучше – ночи дождись…
– Хм… – недоверчиво и опасливо взглянул скиф, – добро, спрячь меня.
– Эй, старик! – послышался сердитый голос сотника.
Баксаг поспешно вышел.
Все обошлось бы хорошо, если бы не случилось незначительного происшествия. Сотник, пытаясь разжевать кусок ссохшейся лепешки, выпеченной из черного жмыха с отрубями и древесной корой, наколол язык об острую шелуху, запеченную в хлеб, и сразу разъярился. Он плевая кровь и ругался, мешая слова скифские, фракийские и эллинские.
– Это что ты дал мне? – встретил он старика свирепым окриком, выплевывая на ладонь окровавленную жвачку и бросая ее в лицо старику. – Что это?
– Это хлеб, господин, – смиренно ответил старик, обтираясь рукавом.
– Хлепь? Ты смеешься надо мною, раб! Это – сухой коровий помет! Ты захотел причинить мне боль! Хотел отравить царский сотника?..
Савмака опять изумила брань и неуважительный тон сотника, обращенный к деду и… хлебу. Как он осмеливается бросать хлеб и ругаться? Хлеб был обычный, иного Савмак не ел и не видел. Вкусный, кисловатый. Его ели с молитвой, и считалось большим грехом уронить хотя бы крошку под ноги. Хлеб – это дар богов. Но что это? Сотник оплевал деда Баксага и пустил ему в голову чашку из-под меда. Старик уклонился, но стальная искра блеснула в глазах.
– Это хлеб, господин, какой мы едим…
– Какой ты ешь? Собака, ты дал нам свой рабский хлеб! Как ты смел? Я царев сотник и рабского хлеба не ем!
Черномазый явно раздувал ссору, использовав хлеб как предлог. Он с бранью размахнулся и ударил Баксага плетью. Тот не успел загородиться рукой, и жесткая воловья кожа оцарапала ему скулу.
Савмак опять ощутил приступ незнакомого чувства. Ему хотелось драться. Он не выдержал и кинулся к обидчику с криком:
– За что бьешь дедушку, он старше тебя! Он тебя медом накормил! Хлеб тебе свой отдал!
Фракиец удивленно взглянул на неуклюжего подростка и неожиданно ударом сапога свалил его на землю. Савмак быстро вскочил на ноги, но получил новый ударь в живот.
– Это бунт! – крикнул сотник, обращаясь к воинам. – Связать этого щенка, что бездельничает на пасека!
Но молодой сатавк имел скорые ноги и хороший слух. С быстротой
– Вы оба бунтовщики! – продолжал шуметь сотник. – А ну, старик, давай нам мед, мы его заберем с собою! Иначе твой внук весь царский мед съест!
Баксаг понял, для чего понадобился сотнику скандал с хлебом.
– Мед не мой, витязь, а царский. Возьми, если имеешь право.
– Не разговаривай! Я сам отвезу мед царю. Эй, люди, готовьте сосуды для меда!.. Надо обыскать хижина!..
Старый пасечник похолодел от страха, когда фракийцы бросились в хижину и стали там хозяйничать, вытаскивая дуплянки с медом и пустые. Страшное стало неизбежным. Из хижины послышались удивленные и гневные возгласы, ругательства, потом какой-то шум, грохот и глухой удар. Фракиец с окровавленным лицом выскочил из хижины, крича:
– К оружию! В хижине проклятого старика скрываются лихие люди!
Наемники являлись воинами-профессионалами, и их готовность к бою можно было назвать высокой. Они сразу все оказались в строю с обнаженными мечами, готовые отразить натиск обнаруженного врага.
– Ломай хижина! – приказал сотник. – Их там много не должно быть!
В один миг двери немудрого жилища царского пчеловода оказались сорванными, потом рухнула жидкая кровля, и в облаках пыли показалась фигура ночного гостя. Он уже вывернул из перекрытий потолка дубовую жердь и размахивал ею.
– Это он, – опознал беглеца один из воинов, – это тот, кого нам надо!
– Очень кстати! – зло рассмеялся сотник. – Берите подлеца живым, иначе мы не получим награды!
Повернувшись к Баксагу, он оскалил зубы и со словами: «Так вот ты какой пасечник!» – с размаху ударил старика по виску рукоятью красивого ножа.
Свет мгновенно померк в глазах деда. Он упал, как сноп от осеннего ветра. Сотник отвернулся как ни в чем не бывало.
Савмак хорошо видел все это из-за кустов и был поражен появлением из полуразрушенной хижины совсем незнакомого человека. «Кто же это находился в нашей хижине и почему я ничего не знал о нем?» – успел подумать он. Но тут упал дед, сраженный ударом в голову. Парень напомнил о себе таким криком ярости и негодования, что все фракийцы оглянулись, опасаясь нападения сзади.
– Этого тоже взять, пока он не убежал! – показал на него сотник.
Савмак и не думал убегать. Он выскочил из кустов и с криками, заливаясь слезами обиды, ярости к врагам и жалости к деду, хватал руками куски ссохшейся земли и бросал в насильников. Он ругался, плакал, визжал в бессильном бешенстве. На его глазах повалили на землю неизвестного жильца и избивали ногами.
Один из наиболее молодых и проворных воинов метнулся к нему, но Савмак, понимая, что если он убежит от пешего преследователя, то его легко догонят верховые, решил применить свой способ защиты и нападения: стал ронять один улей за другим. Только что проснувшиеся пчелы вылетали целыми роями с раздраженным гудением. Они выглядели на солнце золотыми. Утро пришло веселое, солнечное. Сотни летучих колючек мгновенно облепили лицо и руки фракийца. Тот взревел диким голосом и побежал обратно, отмахиваясь от непрерывных атак крылатого воинства.