Восприемник
Шрифт:
– Воистину Воскресе! – откликнулся тот и тут же просто и добродушно поприветствовал Шаховцева. – Здравствуй, Иван!
Тот кивнул, смущенно пробормотав в ответ «Здрасьте…» Его изумило, что иерей обратился к нему, словно знал его давным-давно.
Поначалу Шах думал, что священник будет требовать от него признания в разнообразных грехах. Но вместо этого тот начал участливо расспрашивать Шаха о службе, о солдатском житье-бытье. Мало того, отец Александр сам, с улыбкой, поведал, как тридцать с лишним лет назад, отдавая ратный долг в артиллерии, тайком сбегал в самоволки в соседнюю деревню, где бойцов подкармливали сердобольные
Священник держался абсолютно просто и открыто, словно это была не исповедь, а дружеская беседа любящего отца с взрослым, приехавшим на побывку сыном. И Иван вдруг испытал к стоящему перед ним человеку какое-то безграничное доверие и неожиданно для себя, решился и выложил батюшке все, что мучило его последнее время. Про историю с шишкой из мэрии, в которую он влип из-за Киреева. Про то, как попал на крючок к особистам и стал стукачом. О том, как исподволь выведывал у Пригарина все, что требовали контрразведчики. И естественно, про арест Барина…
– Знаешь, – выслушав исповедника, задумчиво произнес отец Александр, – конечно, человека калечить – грех. Но ведь, ты говоришь, этот чиновник сам драться полез, хоть и видел, что ты в форме, при исполнении, так? И ведь ты не хотел его зашибить, все нечаянно ведь вышло? Выходит, в первую очередь виноват он сам. Да, грабить – это великий грех, и плохо, что ты своего сослуживца не остановил, но ведь все это было не по злому умыслу, а просто ты растерялся, так?
– Угу, – понурив голову, подтвердил Шах.
– Значит, хоть ты грешен, но не беспредельно. Тем более ведь ты в душе давным-давно пожалел об этом, раскаялся, так?
Иван вновь молча кивнул.
– И тем более ты нашел в себе мужество открыть все мне, по сути, незнакомому человеку… Это говорит о том, что совесть в тебе не умерла и в душе Бог остался. А то, что ты про особистов рассказывал… Да, доносчиком быть нехорошо, но ведь смотри: говоришь, этот офицер заставлял своих солдат прохожих обирать, на большой грех их толкал, пользуясь своей властью? А если бы кого-нибудь из них поймали за этим делом и арестовали? И пошли бы эти бедные парни в тюрьму, а командир их как бы ни при чем остался… – священник почти слово в слово повторял то, что говорил Петраков. – Выходит, Ваня, ты большое зло предотвратил. Не невиновного оговорил, а помог преступника к ответу призвать. Который вместо того, чтобы по долгу службы со злом бороться, сам подобное творил. И подчиненных на это толкал, вместо того, чтобы наставлять честно службу нести. Так ведь?
– Да… Так…
– Ну вот видишь! А остальное… Будем молить Господа о прощении…
Батюшка накрыл склоненную голову солдата епитрахилью6 и начал что-то негромко говорить. Шаховцев разобрал лишь: «…Господь и Бог наш Иисус Христос… Щедротами своего человеколюбия…» и, в завершение, знакомое с детства – «Прощаю и разрешаю…»
Когда, приложившись к лежащим на аналое Кресту и Евангелию, он вернулся туда, где неподалеку от распятия его поджидал восприемник, Иван вдруг ощутил, как с души словно свалился камень. Мало того: витавший в храме приторный запах ладана перестал раздражать его, а пение хора, прежде показавшееся заунывно-тягучим, теперь звучало совсем иначе – радостно и торжественно.
Очевидно, пока он беседовал с настоятелем, Игнатов уже успел оповестить прихожан, кто такой приехавший с семейством Кропочевых высоченный стриженый парень, потому что все,
Когда же он отведал Святые Дары и, подойдя к стоящему у окна столику, запил их сладковатой, по вкусу отдаленно напоминающей разведенный в воде сироп жидкостью, то ощутил, как внутри начало разливаться приятное согревающее тепло, словно в душу проник ласковый солнечный луч. Рассеял зябкую тьму, вместе с которой исчезли все прежние страхи, тревоги, сомнения. Даже недавние тягостные мысли про то, что от него до конца жизни не отстанут коварные особисты, теперь казались какой-то мелкой ерундой.
Но самое удивительное, что все действительно вышло именно так. После ареста Барина ни Петраков, ни другие офицеры из особого отдела ни разу, до самого дембеля, не тревожили Шаховцева, будто забыли о его существовании.
9
Шаховцев вздрогнул, почувствовав едва ощутимое прикосновение к своей руке. Сознание мгновенно обожгло: «Все – явились!»
Это длилось мгновение. В следующую секунду он уже пришел в себя и медленно обернулся. За спиной был Маркиз. Приподнявшись на задних лапах, он осторожно обнюхивал гостя.
«Фу-у… Напугал, котозаврище этакий!»
Котозаврами именовала котов Вера, жена крестного. У нее вообще была привычка приставлять это «завровое» окончание ко многим словечкам. Так, явившегося на рогах супруга она укоризненно именовала «жуткозавром», а наутро, когда тот мучился похмельем и стыдом за вчерашнее, утешительно звала «беднозавриком».
У Игнатовых вообще существовал свой межличный, особенный язык – чудаковатый, смешной и удивительно заразный. Даже Иван, поначалу насмехавшийся над всеми этими словесными проказами, незаметно для себя перенял некоторые подобные выражения…
Шах протянул руку к коту, желая погладить, но тот предусмотрительно отпрянул назад, не сводя с постояльца настороженных желтоватых глаз.
– Маркиз! – позвал его Иван. – Ну иди сюда, познакомимся наконец.
Сибиряк едва заметно шевельнул ухом, а затем двинулся по кухне в обход. Остановился у холодильника и, обернувшись к Шаховцеву, коротко мяукнул.
– Ну и что это значит?
Зверь подал голос еще раз, но уже протяжнее и требовательнее. Потом поскреб лапой дверцу большого двухкамерного «Стинола» и вновь повернул к гостю свою серую, с белыми подусниками морду.
– Мя-а-ау!
«Есть хочет», – догадался Шах и, поднявшись, шагнул к холодильнику. Открыл и тут же увидел на нижней полке едва початую банку кошачьих консервов. Тут же зеленел вскрытый пакет с сухим кормом.
– Ну и чего ты будешь? Сухарики или из банки? – шутливо обратился Шаховцев к коту, в ответ на что тот вновь требовательно замяукал.
Немного подумав, Иван решил смешать оба корма – так, кажется, потчевали жившую в общаге приблудную кошку сердобольные студентки…
Едва он вернул наполненную плошку на пол у раковины, Маркиз с урчанием набросился на еду. За минуту ухряпав всю ту солидную порцию, что наложил ему постоялец, он облизнулся и благодарно потершись об ноги гостя, неспешно направился прочь из кухни.