Воспрещается

Маринин Эрнест Хаимович

Кривой Гум, хозяин корчмы, издали углядел важную персону, оставил гостей, через весь зал метнулся навстречу, трепыхая усохшими крыльями, повалился на пол, ткнувшись тупым грудным рогом в доски. Задрал просительно два целых глаза кверху, ласково заурчал сквозь спутанную щетину:

– Добро пожаловать, ваша честь! Чем услужить сиятельному гостю?

– Слава Солнцу! – провозгласил незнакомец, поведя глазами по залу.

– Солнцу слава! – торопливо откликнулись гости, троекратно хлопнув крыльями.

Незнакомец удовлетворенно хмыкнул и опустил взгляд на Кривогг Гума.

– Ты хозяин?

– Я, ваша честь!

– Прослышал я, что

в корчме Кривого Гума может путник найти горячий обед, сладкое питье, спокойный отдых и чинную беседу.

– Видит Солнце, святая правда, ваша честь! Прикажете отдельное помещение?

– Подумаем, Гум. А пока – обед и кувшин доброго сока медвяных трав.

Гум, отвешивая поклоны на каждом шагу, повел знатного гостя в почетный угол, а из кухни уже неслась, повиливая украшенным бантами толстым охвостьем, молодая жена хозяина с кувшином и подносом в руках.

Гость сбросил плащ на скамью, потянулся, расправил холеные – чешуйка к чешуйке – крылья, хлопнул, разминая. Громыхнуло, понеслось раскатами по залу. Сел, сложил крылья, похлопал хозяйку по бантам. В зале одобрительно загоготали, Гум улыбнулся угодливо, поспешил налить медвяного соку в тонкий каменный кубок.

Гость отпил, проворчал довольно:

– Хор-рош, слава Солнцу!

– Солнцу слава! – весело подхватили за столами, загремели глиняными кружками, в дальнем углу затрещали, зачирикали – затянули разухабистую застольную песню. Почуяли сразу, что хоть и благородных кровей барин, но не чинится, по-простому, по-свойски держится. И у Кривого Гума отлегло от сердца.

А гость, неспешно приступив к трапезе, велел хозяину к столу присесть, себе налить. Утолив первый голод, поскрипел челюстями, разгладил щетину тонкой рукой, заговорил:

– Ну, хозяин, не желаешь ли побеседовать?

– Слуга покорный, ваша честь!

– Э-э, брат, брось! Кто со мной за столом сидит, тот не слуга, а друг!

Замялся Гум, не знает, что говорить. Не привык он от знатных такие слова слышать – брат, друг… Подумал, поскрипел головным панцирем, выдавил:

– Хвала Солнцу, травы нынче знатно в рост пошли. Дождило славно на той неделе. – Знал Гум, что самый невинный и безопасный разговор – о погоде.

Гость, повернувшись к нему, слушал внимательно.

– Что ж замолчал, хозяин? А на следующей неделе как будет, дождь или вйдро?

– Шутите, ваша честь! Будто сами не чуете!

– Н-ну, видишь ли, Гум… нездешний я, иноземец, не умею вашу местную погоду чуять…

Прикрыл Гум глаза, перемолчал, не стал спорить. «Что ж у них там, в иных землях, дождь сухой идет, что ли? Или, может, перепонки под мышками у них перед дождем не набухают, а засыхают? Странный иноземец…»

– А скажи-ка, друг Гум, хорошо ли торговля идет? Путников много ли? Как, не пустует корчма?

– Да, слава Солнцу, не хуже, чем в любой год об эту пору. Дело-то летнее, гримбли к северу тянутся, от зноя подальше, а кромяки– те к югу.

– А они что же, зноя не боятся?

– Ну… Вы, ваша честь, и впрямь чужеземец, как с неба свалились. Куда же им, кромякам, еще деваться? Они ж не живородки, им яйца класть надо, песочек им нужен, горячий, чтоб вывелись личинки вовремя. А вы, ваша честь, из каких будете?

– А ты что ж, Гум, сам не видишь?

– Э-э, – вывернулся Кривой, – я спросил это… из каких краев, стало быть…

– Из далеких, Гум, из далеких, из-за синего моря…

Снова перемолчал

Гум, слепой глаз поплотнее прижмурил. «Ох, завирается ихняя честь, завирается. Может, он и вправду из-за моря. Говорят, стали появляться такие, только из какого же он народа? С виду – чистый гримбль, живородок, как и здешние, вот только сейчас лето, а у него на спине не то что яиц нету, а и карманчики-то не набухли. Стар, что ли? По виду не скажешь, лет пять, не больше…»

– Спросить позвольте, ваша честь, сколько годочков прожить изволили на свете светлом?

– Тридцать семь… Да ты что? Куда валишься? Эй, хозяйка!

Чужеземец подхватил Кривого, посадил обратно на скамью, захлопотал, попытался напоить соком – пролился сок, побежал струйками по груди, по брюху. Прибежала хозяйка, поохала, покланялась, попросила милостиво отвернуться, не глядеть, выпростала из-под цветной косынки жвалы, пошла щекотать вдоль брюха. Очухался Гум, застонал, заскрипел, глаза разлепил – а они глядят в разные стороны… Пошкандыбал к себе на кухню.

Чужеземец посидел один, потом, набросив поверх крыльев алый плащ, прошелся по залу, подсел к компании гримблей, разговорил, выспрашивать начал – кто да откуда, да как зимовалось на юге, какие ремесла знают, какие новости несут, да где что слыхать… Удивлялись гримбли вопросам таким, не знали, что отвечать – слепой, что ли? Или сам не видит, что карманчики почти все пустые, значит, опять букраши по пути перехватили, яйца повыдирали, поутаскивали; а ремесла, а? Тоже спросил! Что ж тут спрашивать? Вон, у Скрима жвалы здоровенные, наружу торчат, да меч еще – ясное дело, солдат, так ведь? А Шунг лапы свои, лопаты, на стол все четыре выложил – тут и дурак поймет, что работяга, добытчик. А бабы, бабы – у них-то какое ремесло? Жрать, да мужиков жвалами щекотать, да яички откладывать на спины – вот и все их ремесло. Дурак, не иначе. А поди попробуй ему так прямо ляпнуть: дурак ты, мол, ваша честь! Изрубит, и не скрипнешь. Это ж знатные, это ж похуже букрашей, пали их Солнце! Помалкивали гримбли. Крепко помнили дедовскую заповедь: «Бойся журца голодного, а барина – веселого». А видать, не всякий барин зловредный. Этот, вишь, обхождение понимает: гикнул, свистнул, хозяйка с выводком прибежали, кувшинов натаскали, снеди всякой отличной – пошел пир горой. Жвалы зашевелились, щетинки навострились, челюсти заработали, а погодя и веселье началось – чистый тебе праздник, святой Солнцев день! И барин-чужеземец не отстает, пьет-похваливает, щетину свою голубую утирает, покряхтывает, веселится, рядом с Шунгом сидит, хлопает работягу по спине промеж крыльев…

А Шунг, простая душа, разговорился, соку медвяного нахлебавшись, объясняет дурню чужеземному, что к чему: зачем у солдата меч, зачем – хе-хе! – у бабы жвалы, зачем у него, Шунга, лапы лопатами… Вот тут чужеземец его и огорошил: а что, спрашивает, долго ли им, гримблям, до места еще лететь?

Шунг и заткнулся, щетина вся дыбом встала. По столу шепот пробежал – и замолкло все, тихо стало… Тут Скрим – знает, солдатик, свое дело! – на стол вспрыгнул, крыльями захлопал, жвалы растопырил, мечом загремел. Да только, видать, не на того напал – знатный-то и щетинкой не повел, зыркнул только красными своими зенками. Скрим, как и не было его, в момент со стола под лавку забился. А чужеземец вроде, значит, и не заметил ничего, спокойненько так это спрашивает: