Воспоминания
Шрифт:
Я был убежден, что неестественно напряженная обстановка в расчлененной Германии требует разрядки ради мира и оттепели — ради людей. Противопоставить Германию или обойти ее при создании европейского дома невозможно. Было ясно, что голубые мечты моей юности о светлом будущем придется забыть. Но я все время находил подтверждение тому, что построить будущее без доброй доли надежды нельзя. Однако даже тот, кто был убежден в правильности своего выбора, не мог быть полностью уверен, что ему удалось избежать ошибок и заблуждений. Я тоже иногда говорил вещи, которые хорошо продуманными не назовешь. Но с чистой совестью могу сказать: я всегда сознавал, что глыбы льда должны быть растоплены и по возможности устранены.
Что касается Берлина, то ему приписывали слишком многое из того,
Я без всяких оговорок выступаю за трезвость в мышлении и уверенность в действиях — хорошо зная, что при этом никто не застрахован от ошибок и противоречий. Конечно, оглядываясь на пройденный путь, я вижу, что кое-что мне не следовало бы делать или надо было сделать иначе. В другой раз, если бы мне предоставилась такая возможность, я сделал бы это лучше. Безусловно, есть и такое, что я с удовольствием вычеркнул бы из моей жизни, а не ставил бы себе в заслугу. Есть и другое, от чего следовало бы вовремя отмежеваться или на что не надо было соглашаться. Впрочем, те, кто, как я, в течение десятилетий пережил так много путаницы и разрушений и в то же время сумел познать себя и возродиться, воспринимают разговоры о разнообразии и темпе перемен в жизни современного человека скорее неким банальным преуменьшением.
Там, где можно было избежать конфронтации, я всегда делал ставку на сотрудничество. После всех падений в ад я страстно надеялся на обновление. Я писал о коллективной безопасности еще до окончания второй мировой войны и вряд ли намного преувеличил значение дискуссии о мирных намерениях союзников. Однако документ, который премьер-министр Черчилль и президент Рузвельт подписали в августе 1941-го на борту корабля в Атлантическом океане еще до вступления в войну США, я считал не просто пропагандой. Для восстановления и соблюдения европейских интересов во всем мире было бы лучше, если бы сотрудничество союзников продолжалось, а не сменилось «холодной войной». Еще в Швеции, будучи двойным беженцем, я опасался, что упорное раздувание разногласий между Востоком и Западом, помимо раздела одной Германии, приведет к размежеванию всего континента на два разных лагеря. Положительным было то, что продолжавшееся сотрудничество держав-победительниц вселяло надежду на возможность более эффективного решения послевоенных задач.
Распад военного союза и «холодная война» привели, наряду с многим другим, к затяжному берлинскому кризису и к образованию двух государств на немецкой земле. Немецкому Западу в результате раскола с Востоком выпала роль и жертвы, и охотника одновременно. То, что решение проблемы восстановления единого немецкого государства едва ли увязывалось с этим, уже не имело первостепенного значения, были более срочные дела. Я также вынужден был отдать дань другим неотложным проблемам. Из-за этого мне пришлось впоследствии ответить на один критический вопрос: почему я не включился в дискуссию о мировых проблемах, скажем о будущем деколонизированных народов, более активно. Мой ответ был прост: во внешней политике не удается одновременно перевести несколько стрелок. Во всяком случае, в условиях послевоенной Германии я этого сделать не смог.
При переходе от «великой» войны к «скромному» миру меня волновали чересчур оптимистичные мысли, особенно о перспективах международного сотрудничества. Слишком часто желаемое принималось за действительное. Но почему, собственно, немец-эмигрант, нашедший прибежище в Скандинавии, должен был быть умнее целой группы руководителей
Потом наступило время, когда мне пришлось доказывать, что я и немец, и европеец. Я делал это и за других. В те годы на Западе было страшно много неразберихи, в то время как на Востоке случилось то, чего и следовало опасаться. И все же меня никогда не покидала надежда на то, что удастся снизить весьма опасную напряженность и сбалансировать различные интересы.
В этом отношении ошибались те, кто предполагал и упрощенно утверждал, что только опыт берлинской стены заставил меня взять курс на «восточную политику» и миротворчество, который я, несмотря на широкое сопротивление, проводил в жизнь в начале 70-х годов. Выводы, лежавшие в основе моей политики «малых шагов» в Берлине, а затем и в боннском правительстве, в действительности не намного отличались от того, что я осознал еще во время войны.
При этом я видел, что не всегда пользуюсь поддержкой большинства, но изолированным себя не чувствовал никогда. Кроме того, согласитесь, что большинство далеко не всегда может подсказать верный путь, а опыт подтверждает: если вы проводите демократическую политику, вы не можете все время рассчитывать на согласие всех и каждого, но при этом нельзя забывать и о том, что политика мира и равновесия будет прочной только при широкой поддержке различных слоев населения.
Место испытаний — Берлин
«За нашу валюту! — Берлин будет свободным, и никогда коммунистическим!» Собрание было таким же большим, как и газетный заголовок, извещавший о нем. В этот день, 24 июня 1948 года, я сопровождал Эрнста Рейтера и стоял рядом с ним на стадионе клуба «Герта» у станции метро «Ам Гезундбруннен», когда он обратился ко многим десяткам тысяч собравшихся со словами: «Жители Берлина! В этот час тяжелейших испытаний мы призываем вас: не позволяйте никому и никоим образом обмануть себя. Смело идите своим прямым путем. Только решившись на любой риск, мы сможем обрести жизнь, ради которой только стоит жить пристойно и честно. Пусть мы будем жить бедно, но свободно».
Рейтер, законно избранный обер-бургомистр, повторил то, что он сказал на первом грандиозном митинге свободы 18 марта того судьбоносного года: «После Праги на очереди была Финляндия. Этого не случилось, потому что финский народ действительно был готов отстаивать свою свободу. Этого не случится и с Берлином, если он выстоит в эти кризисные дни. В этой кризисной ситуации мы просим вас доверять не только нам. Мы призываем вас доверять самим себе. Только так мы найдем путь к свободе, а свобода, как известно, — это дыхание нашей жизни. Мы должны ее завоевать, и мы ее завоюем». Опасность, которую следовало устранить, состояла в том, что Берлин, если бы в нем запретили хождение западногерманской марки, попал бы в руки восточной зоны.
Много ли значит личность того, кто облечен ответственностью во время крутых поворотов истории? То, что именно Эрнст Рейтер правил Берлином в послевоенные годы и вел за собой берлинцев, было подарком судьбы. Именно его жизнь, личные качества позволили максимально выполнить трудную и вместе с тем прекрасную задачу.
Рейтер сумел выйти из того хаоса, о котором Юлиус Лебер сказал, что он сам по себе родит великих вождей. Добропорядочным юношей он примкнул к социал-демократам и стал странствующим оратором. На Восточном фронте он был ранен, попал в русский плен и стал выразителем интересов военнопленных, которые поддерживали Октябрьскую революцию. Он даже был комиссаром. Ленин послал его к немцам Поволжья для создания там автономной республики. Вернувшись в Берлин, он вступил в КПГ, из которой, однако, в 1921 году его исключили, так как он не испытывал никакого желания подчиняться безрассудным приказам Коминтерна. Это снова привело его в объятия социал-демократической партии. Он становится редактором газеты «Форвертс», сенатором по вопросам транспорта и предприятий в Берлине, обер-бургомистром Магдебурга. После второго ареста он эмигрирует в Анкару и поступает на службу к правительству Турции. Поэтому в Берлине его называли, а иногда и обзывали «турком».