Воспоминания
Шрифт:
И Коларов, и Димитров планировали издание документов из царских архивов о свержении Александра Баттенберга для того, чтобы доказать, что это свержение было продиктовано из Петербурга, что царское правительство подавляло демократические свободы и угнетало Болгарию. Таков был тон и настроения изданного сборника документов. Н.И.Сидельников написал очень острую статью против хозяйничанья русского царизма и царских генералов в 80-е годы в Болгарии.
Нужно отметить, что первые два десятилетия после октябрьской революции «славянская идея», т.е. покровительство России славянским народам на Балканах, не пользовалась поддержкой со стороны советских властей. Славянская идея считалась реакционным измышлением царизма и монархических кругов России. И сборник документов «Авантюра русского царизма
Поворот в оценке политики русского царизма в Болгарии был вызван докладной запиской академика Николая Севастьяновича Державина, видного деятеля «славянского общества» в Петербурге накануне Первой мировой войны 1914-1918 года. Он рассказывал мне во время Второй мировой войны, что мюнхенское предательство Чехословакии Англией и Францией в 1938 году вызвало растерянность в правящих верхах Советского Союза и чувство, что на помощь и поддержку западных держав против гитлеровской Германии будет невозможно положиться. Н.С.Державин представил В.М.Молотову секретный доклад, где писал, что наиболее искренним и верным другом СССР может стать славянство (в особенности православное), которому угрожает истребление, геноцид, со стороны гитлеровской Германии, желающей произвести «очистку» славянских земель для заселения их немецкими колонистами. Н.С.Державин указывал, что для привлечения славянства к союзу с советской Россией нужно изменить нынешнюю славянскую политику советского государства, а именно признать правильной политику русского царизма, покровительствовавшего южным славянам в течение всего 19-го века, перестать обличать ее реакционность, т.е. в известной мере вернуться к славянофильству Аксаковых, Киреевского, Самариных, но зато подчеркивать по мере возможности ложность демократических буржуазных свобод, которые обещают славянам западные державы, так как настоящая свобода придет к славянам только-с коммунизмом.
В Кремле одобрили записку Н.С.Державина и изменили славянскую политику советского государства. В таких славянских странах, как Чехословакия и Польша, не говоря уже о Болгарии и Югославии, этот поворот советской политики был принят буржуазной общественностью как надежда на помощь и спасение от гитлеризма. Президент Чехословацкой республики и видный деятель ее в период 20-30-х годов Эдуард Бенеш опубликовал в американском журнале «Форин Афферс» программную статью «Новая славянская политика».
Сборник же документов из царских архивов «Авантюра русского царизма в Болгарии» был запрятан в «книжную тюрьму» – в спецхраны библиотек. О нем нет ни слова в библиографиях к таким словам, как «Болгария», «Александр Баттенберг» в Советской исторической энциклопедии, в Большой советской энциклопедии (2-е и 3 -е издание).
Остается досказать о судьбе первых студентов-авторов моего спецсеминара, чьи статьи были опубликованы в сборнике лучших студенческих работ исторического факультета.
Л. Рабинович, призванный в Советскую армию, погиб на войне. Г. Гуревич после войны остался в армейских кадрах и дослужился в качестве преподавателя одной из военных академий до звания полковника.
Н.И.Сидельников был тяжело ранен под Сталинградом и ослеп на один глаз. После войны он успешно защитил и кандидатскую, и докторскую диссертации по истории и стал профессором кафедры истории славян в Харьковском университете.
По рекомендации Тарле читать курс «Новая история 1871-1917 года» истфак пригласил «ученого варяга» из Москвы – молодого московского историка, аспиранта академика Ф.А.Ротштейна Владимира Михайловича Хвостова.
Его отец, М.М.Хвостов, вскоре после октябрьской революции, как рассказывали мне московские историки, пустил себе пулю в лоб, оставив записку: «Идите вы все к черту!» Но его сын, В.М.Хвостов, избрал себе другую судьбу.
Еще до приезда В.М.Хвостова в Ленинград Тарле и Молок обратились ко мне со следующим предложением: «В Москве есть мнение сделать кандидатскую диссертацию В.М.Хвостова, которую он пишет под руководством академика Ф.А.Ротшгейна, докторской диссертацией. Кандидатская диссертация В.М.Хвостова посвящена подготовке и созданию франко-русского
Я согласился прочесть эти статьи Хвостова и изложить свое мнение в рецензии о них.
Вскоре после приезда в Ленинград Хвостов встретился со мной в кабинете новой истории. Это был высокий молодой человек атлетического сложения, державшийся самоуверенно и даже надменно.
Хвостов поблагодарил меня за согласие написать отзыв о его трех ранних статьях и доверительно сообщил мне, что в Москве в высших сферах решено, что, когда он. Хвостов, получит степень доктора исторических наук, его назначат контрольным рецензентом Высшей аттестационной комиссии (ВКВШ) по диссертациям, посвященным истории конца 19-го начала 20 века, «и вот тогда, Николай Павлович, я буду иметь возможность продвинуть ваше утверждение в докторской степени».
Меня передернуло. «Какой нахал! – думал я. – Ты еще только ждешь моего отзыва, чтобы стать кандидатом исторических наук, а уже обещаешь мне протекцию в утверждении моей докторской степени!»
Во время своих приездов в Ленинград Хвостов не раз приглашал меня, когда я буду в Москве, посетить его подмосковную дачу. Встреча на даче оказалась интересной тем, что Хвостов поразил меня таким откровением: «Самое важное для меня, – сказал он, – это получить важный административный пост в исторической науке. Тогда я подберу и посажу своих людей во всех университетах и институтах, в редакциях больших исторических журналов. Они станут моими агентами и будут информировать меня о всех событиях в исторической науке, будут парализовать все враждебные козни и критику против меня, так что я получу возможность контролировать весь ход исторической науки. Я подберу своих людей среди историков, как подобрал Сталин в начале 20-х годов своих людей и создал для себя большинство и в секретариате ЦК, и в Политбюро, и даже в самом ЦК, и в Совнаркоме».
Я понял, что В.М.Хвостов предлагает мне, правда, не прямо, а косвенно, стать одним из его агентов. Я посчитал его заявление просто хвастовством молодого самоуверенного человека. Однако послевоенные годы показали, что Хвостову удалось добиться своей цели. Он действительно насадил всюду своих агентов и стал диктатором в советской исторической науке. В 50-60 годы историки называли дружков и агентов В.М.Хвостова «хвостовскими прихвостнями» или еще проще – «про-хвостами».
Когда В.М.Хвостов закончил свою диссертацию, которую он писал под руководством академика Ф.А.Ротштейна, он подал ее на защиту в Академию Наук СССР в качестве докторской диссертации.
И тут произошел неслыханный, невообразимый научный скандал.
Встретив как-то меня в коридоре истфака ЛГУ, академик Б.Д.Греков сказал с усмешной: «Ваш-то подопечный, В.М.Хвостов, здорово отличился! Академик Ф.А.Ротшгейн сейчас подал жалобу в ВАК, обвиняя своего аспиранта Хвостова в плагиате. Ротштейн утверждает, что Хвостов описал ряд материалов и выводов, изложенных Ротштейном в его двухтомной работе о происхождении мировой войны 1914-1918 годов. Ведь это неслыханно!»
В дальнейшем события развернулись следующим образом. На защиту В.М.Хвостова стали какие-то мощные, неизвестные мне партийно-сановные силы и, кажется, при ВАКе, а возможно, при ЦК Союза научных работников был организован «суд чести» для разбора этого дела. Председателем «суда чести» стал академик Б.Д.Греков, представителем и защитником интересов Хвостова был Е.В.Тарле, академик Ротштейн выступал, защищая самого себя.