Воспоминания
Шрифт:
Безо всякого поощрения со стороны кого бы то ни было я к своей утренней и вечерней молитве прибавила еще английскую фразу: "Please God send me a little sister" ("Пожалуйста, бог, пошли мне сестрицу").
И вот 12 февраля 1870 года47 у мама родилась дочь.
Я была уверена в том, что это случилось благодаря моим молитвам, и с нетерпением ждала, когда я увижу свою сестрицу. Наконец нас позвали к мама в спальню. В полутьме лежала мама, спокойная, красивая и слабая. На кровати возле нее лежало крошечное красное, сморщенное существо,
"Так вот мой жданный и желанный товарищ для игры в куклы, для выслушивания всех моих девичьих мыслей и чувств, которых не в состоянии понять мальчики. Долго, долго придется ждать, пока из этого несчастного, беспомощного существа вырастет девочка!" – подумала я.
В этот раз нас у мама продержали очень недолго: я осторожно наклонилась над своей маленькой сестрицей и поцеловала ее; я испытывала к ней материнское чувство жалости и нежности, а не чувство сестры к сестре. Потом поцеловала мама и ушла из спальни растроганная, но не удовлетворенная.
Скоро мы узнали, что мама серьезно больна и что новая сестрица родилась очень слабенькая.
Потянулись грустные длинные дни. Мама мы не видали.
Папа иногда заходил к нам, но всегда был озабочен и торопился уходить. Когда я заходила к Маше – так звали новую сестру – няня Марья Афанасьевна встречала меня не ласково: Маша почти всегда плакала, и няня ее то укачивала, то перепеленывала, и я чувствовала, что няне я мешаю, а удовольствий я от своих посещений не получала.
Наконец, после очень длинной и тяжелой болезни, мама выздоровела.
Маша же все хворала. Кроме других недугов – у нее сделалась сильная золотуха.
Помню ее головку, всю покрытую мокрой гнойной коркой. Няня лечила ее по-своему, намазывая ей голову сливками. Сливки прокисали у нее на голове, и от нее всегда пахло чем-то кислым и неприятным.
Я, так страстно желавшая иметь себе товарку, была разочарована и вернулась к обществу братьев и Ханны.
Не скоро Маша поправилась. Прошла у нее золотуха, но она осталась слабенькой и хрупкой, какой и была в продолжение всей своей жизни.
XVI
Мы, трое старших, жили в детстве совсем отдельно от младших. Я любила ходить к ним в детскую, забавляться ими, но настоящая жизнь была с Сережей и Ильей.
И они чувствовали то же самое.
"С тех пор, как я себя помню, – пишет Илья в своих воспоминаниях, – наша детская компания разделялась на две группы – больших и маленьких – big ones и little ones.
Большие были: Сережа, Таня и я. Маленькие – брат Леля и сестра little Маша.
Мы, старшие, держались всегда отдельно и никогда не принимали в свою компанию младших, которые ничего не понимали и только мешали нашим играм.
Из-за
Ближе всего и по возрасту и по духу я сходился с сестрой Таней. Она на полтора года старше меня, черноглазая, бойкая и выдумчивая. С ней всегда весело, и мы понимаем друг друга с полуслова.
Мы знаем с ней такие вещи, которых, кроме нас, никто понять не может.
Мы любили бегать по зале вокруг обеденного стола.
Ударишь ее по плечу и бежишь от нее изо всех сил в другую сторону.
– Я последний, я последний.
Она догоняет, шлепает меня и убегает опять.
– Я последняя, я последняя.
Раз я ее догнал, только размахнулся, чтобы стукнуть, – она остановилась сразу лицом ко мне, замахала ручонками перед собой, стала подпрыгивать на одном месте и приговаривать: "А это сова, а это сова".
Я, конечно, понял, что если "это сова", то ее трогать уж нельзя, с тех пор это так и осталось навсегда. Когда говорят: "А это сова", – значит, трогать нельзя.
Сережа, конечно, этого не мог бы понять. Он начал бы долго расспрашивать и рассуждать, почему нельзя трогать сову, и решил бы, что это совсем не остроумно.
А я понял сразу, что это даже очень умно, и Таня знала, что я ее пойму. Поэтому только она так и сделала"48.
Жили мы и зиму и лето в Ясной Поляне и никогда не скучали.
Мой отец, зная прелесть и пользу "неторопливой, одинокой жизни"49, которой, по его словам, научила его тетка, Татьяна Александровна, поставил свою семью в те же условия.
За эту жизнь я всегда благодарна ему. При нашем деревенском воспитании мы не успели пресытиться искусственными удовольствиями, а научились любить и ценить жизнь в природе и привыкли находить развлечения в ней и в самих себе.
Вряд ли какой-либо городской ребенок поймет то наслаждение, которое я испытывала, найдя после длинной холодной зимы в оттаявшем вокруг березы черном круге земли – первую душистую зеленую травку.
Я делилась своей радостью с Ханной, которая всегда мне сочувствовала, и учила имена трав и других растений по-английски.
Так как игрушек у нас в детстве бывало немного, то мы иногда сами мастерили их.
Одна из самых любимых наших игр – было представление прочитанных рассказов и повестей бумажными куклами, вырезанными и раскрашенными самими нами. Часами, лежа на животах на полу, мы трое говорили за наших бумажных героев, живя их жизнью и волнуясь их волнениями.
Еще ранней весной мы играли очень любимыми нами жаворонками из ржаной муки, которые делал нам к 9 марта50 сын нашего тогдашнего повара – теперешний яснополянский повар – Сеня Румянцев.