Воспоминания

Рыбалкин Николай

– А я тут без тебя кило огурцов купила, соленых.

– Купила?
– удивился я.
– Где же это продавали?

– А тут одни, на Высоковольтной живут, у асфальта. Она, я знаю, продавцом в овощном работала, а он извозчиком. Натащили, а теперь продают. Выкатили прямо на улицу две бочки, весы поставили. Шестьсот рублей за кило огурцов. А капусту по восемьсот за кило, но капусты мне не досталось.

– Ничего себе цена! Чего же они по тысяче не спросили?

– А и по тысяче все так же расхватали бы. С деньгами-то

здесь чего теперь делать? А они за Волгу уходят, моментом пользуются, ловкачи.

– Интересно.

– Еще как! Кому война, а кому нажива. Вчера они, говорят, тоже две бочки продали, так что тысяч двести, а то и триста хапнули.

– Я не о том, сколько хапнули. Интересно, что такие люди есть.

– А люди, сынок, всякие есть. Там два солдата тоже подошли, спрашивают: "Сколько стоит?" А она: "Шестьсот рублей". А откуда у солдата такие деньги? Повернулись и пошли. Они же в бой идут, ее, подлую, защищать, а она с них шестьсот рублей за пяток несчастных огурцов.

У матери от негодования и обиды на глазах навернулись слезы.

– Ну, чего ты расстраиваешься, - сказал я.

– Да как же... Думаешь легко смотреть, как твои дети голодают. Ей вон только три года, - мать кивнула на сестренку, - а она уже такое терпит... И никому до этого дела нет. Сбросили тут наши листовки с самолета: соблюдайте, пишут, порядок. Вот нам от этих листовок сытно стало... И за Волгу тоже... Марфутка Ежова неделю на берегу просидела и назад пришла. Там такая переправа, что и военных-то не успевают переправлять. А бомбят еще хлеще, чем тут. Санитарный пароход потопили. Трупы по всей Волге плавают.

– Ладно, не плачь. Перебьемся.

Мать, встав с колен, вытерла глаза концом головного платка и пошла через улицу к Кулешовым, а несколько минут спустя вернулась с самодельной мельницей-зернорушкой.

– Павел тоже хочет завтра с тобой пойти, - сказала она.

– Хочет, так пойдем.

Мы взяли немного обмолоченного зерна, прогнали его через зернорушку и в тот же вечер спекли просяные лепешки. Лепешки плохо снимались со сковородки, ломались, в них было много шелухи, но нам они показались очень вкусными.

Назавтра Павел зашел за мной, когда мы с матерью в сенцах уже заканчивали молоть последнюю порцию проса.

– Э, да вы богачи, - глухо, с одышкой сказал он, увидев, как на расстеленную на полу клеенку, на которой я орудовал его мельницей-теркой, из дырочек жестяного цилиндра сыплется сероватая просяная масса.

– Полумука-полукрупа получается, - повысив голос, громче обычного сказала мать.
– На лепешки пойдет.

Но Павел не слышал ее.

– Хороша каша, - сказал он.
– Такой бы мешок, так и зимовать можно.

– Ну! Тут на неделю думаю растянуть, и то рада.

– Нет, каша хорошая, - повторил Павел.

Я взглянул на Павла и подумал, как он неузнаваемо изменился. Еще недавно я знал его здоровым жизнерадостным

человеком. Он работал на заводе, учился в вечернем техникуме, любил возиться со своими сынами-двойняшками и еще ухитрялся заниматься спортом. Одно время мы с ним вместе ходили в легкоатлетическую секцию общества "Зенит", он во взрослую группу, а я в детскую. В первые дни войны Павла взяли на фронт, а через несколько месяцев он вернулся домой с осколком мины в легком и совсем глухой от контузии. Теперь, сильно похудевший, страдающий одышкой, с мешками под глазами, он стал похож на старика, хотя ему не было и тридцати лет.

– Пойдем, - кивнул мне Павел.

Мы вышли за поселок. У Разгуляевки и слева от нее, за бугром, опять грохотало, только сегодня опять ближе, чем накануне.

Сокращая путь, мы пошли небольшой дорогой, а взяли левее, по малохоженой тропе. Миновали полоску молодых лесопосадок, перелезли через проходивший по балке противотанковый ров, вошли во вторую полосу озеленения, и тут неожиданно позади нас раздался резкий всполошный окрик:

– Стой! Стой!

Я дернул Павла за плечо и обернулся. По лесопосадке, махая рукой, к нам бежал солдат.

– Стой! Стой! Ни с места!

Что такое? Мы опять остановились. Солдат, очень рассерженный, подошел вплотную и приказал:

– Идите за мной! Ни шагу в сторону!

Мы послушно пошли за солдатом. Судя по его всполошному окрику, мы зашли на участок, куда нам заходить было не только не положено, но и опасно.

Спускаясь обратно в балку, я посмотрел по сторонам и только теперь заметил стоявшую за кустами тальника зеленую повозку, распряженных лошадей и еще двух красноармейцев, возившихся возле штабеля каких-то прикрытых брезентом ящиков.

Солдат вывел нас к противотанковому рву и уже спокойно спросил:

– Куда идете?

– Да вон туда, на просо, - показал я рукой.
– Вчера я туда ходил и никто меня не останавливал.

– Вчера ходил, а сегодня нельзя. Идите назад.

Павел, внимательно наблюдавший за солдатом, молча показал мне взглядом: пошли.

Мы вылезли из балки и поднялись на пригорок.

– Ты понял, на что мы напоролись?
– обернулся ко мне Павел.

Я кивнул головой: да.

– Минное заграждение. Чуть они нас не проморгали. Пойдем по дороге.

Между молодыми кленами и кустами маслёны мы вышли на дорогу и, спустившись по ней, снова пересекли балку у изгиба Мечетки. Теперь я был внимательнее и заметил, что балка и здесь не пуста. Справа, немного в стороне от дороги, под желтеющими вербами стояли армейские повозки и кухня.

В стороне Разгуляевки опять загрохотали раскатистые взрывы.

– Ты смотри, где они уже пашут, - сказал я, когда мы вышли за полосу озеленения.

Павел, следивший за движением моего лица, посмотрел на взметнувшиеся за железной дорогой султаны пыли.