Воспоминания
Шрифт:
Скользнув еще в один пролом напротив нашей школы, я был уже почти у цели, как вдруг опять слышу стрельбу зениток, гул в небе и сразу же вой падающих бомб. Успел еще заметить сточную канаву у асфальта но тут раздался страшный треск, жесткая волна швырнула меня в водосток, вокруг посыпались камни. Грохают еще взрывы. Слева над школой вздымается огромный столб пыли, но это я вижу лишь краем глаза, все мое внимание на здании по соседству, где находится Ланкин сад. Бомбардировщики, слышу, пошли дальше, гул моторов и взрывы раздаются уже на
Перед двухэтажным Домом матери и ребенка, где, кроме детсада, размещались еще ясли и медицинские консультации, зияет огромная воронка, все стекла в окнах выбиты, скульптурное изображение детского хоровода, украшавшее это недавно построенное здание, разбито. По усыпанной стеклом дорожке я подбегаю к ступеням, ведущим в подвал, и среди толпившихся здесь женщин с детьми вдруг вижу выходившую мне навстречу мать с Ланкой на руках. У меня будто камень свалился с души.
– Господи, Колька!
– окидывает меня страдающими глазами мать.
– Да ты где был-то?
Я взглянул на себя. Весь перепачканный глиной, в разорванной до пояса рубахе, на оголенных ребрах и руках ссадины и кровь.
– Да это в колодце. Об скобу.
– В каком колодце?
– Да там, возле завода. Прятался.
– Шут вас носит, - с болью произносит она.
– Пошли скорей! Как там дома-то у нас?
Широко шагая, так что я едва поспевал за ней, она оглядывалась по сторонам и все сокрушенно восклицала:
– Господи, что понаделали, а! Что натворили!
В нашу школу, судя по развалинам, попала явно не одна бомба. На месте прежнего фасада с высокими арочными окнами актового зада теперь торчали обезображенные кирпичные остовы.
Дальше, за разрушенной школой, бушевал огромнейший пожар. Горело сразу десятка полтора деревянных бараков. Сюда были сброшены зажигалки. Барки, крытые толем и залитые поверх смолой, вспыхнули мгновенно, как порох, никто не смог вынести даже самых необходимых вещей. Жившие в бараках люди кучками стояли в стороне. К пожару и близко подступиться было нельзя, его никто не тушил. Неистовый ревущий поток пламени вздымался высоко к небу. Жители ближайших улиц лазили по крышам своих домов и сбрасывали с них летевшие к ним пылающие головни.
Мы стороной обежали охваченные огнем бараки. Ланка, прячась от горячего, обжигающего воздуха уткнулась лицом матери в грудь. Всю дорогу мать с тревогой посматривала вперед, в сторону Сорока домиков, за которыми находилась наша улица. Вблизи дома она облегченно вздохнула и замедлила шаги. Наша окраина была нетронута бомбежкой.
Но завтра налет мог повториться, а у нас не было никакого убежища. Поэтому, зайдя во двор, мы первым делом взяли лопаты и, выбрав место немного в стороне от дома, под акацией, принялись рыть щель.
Немного спустя прибежал Шурка. Он и Юля с Валеркой весь налет переждали в бомбоубежище на Нижнем поселке.
– А из моих никто не приходил?
– спросил
– Да нет пока, - сказала моя мать.
– Отец-то, наверно, на заводе еще, он же там в каком-то отряде. А вот Настенке пора бы приехать.
– Шуркина мать все лето работала на оборонительных рубежах и домой приезжала только по воскресеньям.
– Да ты не беспокойся, придут они. Пойдемте, я покормлю вас чем-нибудь. Пойдем, Саня.
Съев по куску соленой брынзы с хлебом, мы снова взялись за щель. Шурей сходил к себе домой за лопатой и помогал нам копать. Над поселком уже нависла ночь, но от зарева пожаров на дворе было светло. Когда окоп углубился настолько, что в нем можно было спрятаться, присев на корточки, мы накрыли половину его снятой с петель дверью. От сарая и присыпали сверху землей. Другую половин накрыть было нечем.
– Ничего, от осколков укрыться можно, - сказал я.
– Конечно, - согласилась мать.
– Все-таки укрытие. А от прямого попадания, видно, нигде не спрячешься.
– Прямое попадание бывает редко, - заметил Шура.
Ланка уже уснула, свернувшись у порога на материной фуфайке. Мать взяла ее на руки и унесла в дом, но скоро вернулась обратно и каким-то виноватым голосом спросила:
– Может, я постелю вам в сенцах на полу?
Я понял: она боялась, как бы ночью в доме нас не застала внезапная бомбежка, и ей казалось, что низком земляном полу в сенцах в таком случае будет менее опасно.
– Стели, - сказал я.
По одну сторону от меня положили Ланку, она и во сне продолжала держать зажатую кулачке пустую спичечную коробу с шуршащим в ней жуком. По другую сторону лег Шурка, его родители все не появились. Ланка мерно посапывала, а мы с Шуркой долго прислушивались к неясному гулу, доносившемуся с запада. По ночам мы слышали его уже вторую неделю.
Через открытую дверь был виден кусок неба, по которому, вспыхивая то в одном месте, то в другом, метались лучи прожекторов. Вот, словно нащупывая что-то, они собираются, перекрещиваются, и в месте пересечения вдруг четко обозначается летящий самолет.
– Смотри: поймали, - говорю я Шурке.
– А чего толку-то, - безразлично произносит мой друг.
И действительно, пойманный в пучок лучей самолет некоторое время продолжает лететь хорошо видимый, а потом по наклонной бросается вниз, и прожектора теряют его.
Наверно, я задремал, потому что не слышал, как Шурка встал, а сразу увидел его уже в проеме двери.
– Ты куда?
– Матуха пришла.
На дворе слышались голоса. Я вышел и сел на пороге. Тетя Настя рассказывала моей матери об ужасной бомбежке в центре города, куда она с оборонительных добралась на попутной машине, а потом чуть ли не через весь город шла домой пешком, потому что никакой транспорт в городе не ходит. Все трамвайные и железнодорожные линии разрушены. На улицах воронки и завалы. Везде пожары, которые нечем тушить.