Воспоминания
Шрифт:
В это время я увидел мать с Ланкой на руках. Она пыталась подойти к колоне, но один из немцев, подняв автомат, преградил ей дорогу. Мать крикнула мне что-то, но из-за рева моторов я не расслышал слов.
Лязгнули гусеницы танков.
– Марш! Марш!
– заорали немцы.
– Лос! Пошли!
И мы пошли. Позади нас горел наш поселок, а впереди уже опустилась черная осенняя ночь.
6. На повороте судьбы
Гнали нас вдоль западной окраины города в южном направлении. Горел не только наш поселок, пожары полыхали на всем протяжении пути. Слева грохали разрывы снарядов, над черными силуэтами домов вспыхивали светящиеся струи пуль, в небо время от времени взлетали ракеты.
Танки шли быстро, и нам приходилось бежать. Отстающий рисковал
Дул ветер. Из-под гусениц в лицо летела разбитая в пыль земля, пыль засыпала глаза, лезла в горло, мы задыхались и слепли.
Долго такой гонки мы бы наверняка не выдержали, если б не остановки. В ночной темноте немцы, боясь сбиться с дороги и напороться на какую-нибудь опасную неожиданность, часто останавливались и совещались. Для нас такие задержки были спасительной передышкой.
Когда головной танк внезапно тормозил, бежавшие сзади с разгону налетали на передних, все сбивались в кучу, строй ломался. Тогда сидевшие на броне конвойные соскакивали наземь и наводили порядок прикладами автоматов.
Я бежал в средине колонны в одном ряду с Костей и братьями Петровыми. Песок резал глаза, я ничего не видел и то натыкался на бегущих впереди, то отставал, и меня толкали сзади.
– Ты чего, - крикнул мне Грош.
– Глаза засыпало
– Цепляйся за меня
Я схватился за карман его пиджака.
Где-то напротив центральной части города танки и мотоциклисты свернули налево к выделявшимся на фоне зарева очертаниям разрушенных строений, и скрылись в темноте. Оставшиеся конвойные погнали колонну дальше и скоро завернули под крышу какого-то огромного сооружения. Оказалось, это ангар. Мы были на аэродроме.
На крыше громыхало оторванное железо. Внутри завывали сквозняки, от которых негде было укрыться. От ровных, без уступов бетонных стен и пола исходила ледяная стужа. Скоро мы так продрогли, что зуб на зуб не попадал. "А так можно и закоченеть", - сказал Костя. На мне хоть было старое осеннее пальтецо, а на нем только легкий пиджачок. Старшие братья Петровы, захватив младшего в объятья, согревали его своими телами. Последовав их примеру, мы с Грошем, присев на корточки, тоже плотно прижались спинами друг к другу.
Добродушные и дружные между собой Петровы были известны в поселке тем, что умели сами делать баяны и все трое хорошо играли на них. Они вообще отличались смекалкой и мастеровитостью, из-за чего их и на фронт не брали, как специалистов высокого разряда держали на заводе по брони.
Наконец рассвело, и мы увидели, что земля покрыта слоем инея первого осеннего мороза.
Немцы принесли откуда-то термос горячего кофе, достали бутерброды и начали их деловито уплетать. Пленные, топчась в просвете ангара, выворачивали карманы, собирая крошки табака на общую закрутку.
Закончив с кофе, конвойные, крича и размахивая оружием, опять построили нас в колонну и погнали по дороге в степь, прямо на запад.
Впереди шли военнопленные. Я невольно обратил внимание, как здорово изменила их эта первая ночь плена. Вчера вечером, когда меня сунули к ним в Сорока домиках, они выглядели довольно оживленными и бодрыми. Один молодой артиллерист без пилотки с азартом рассказывал, как он прямой наводкой бил по фашистским танкам с эстакады силикатного завода, другой - как давал по мозгам из пулемета с чердака двухэтажного дома. Словно соревнуясь, задиристо, почти весело бросались словами. и мне была непонятна эта их почти веселость. А теперь, глядя на них, я понял, что то вчерашнее их состояние было не что иное, как еще продолжавшееся возбуждение, опьянение боем, из которого они только что вышли. Они побывали в таком пекле, среди огня и взрывов, рядом витала смерть, но они через все это прошли и остались живы. А сегодня наступило отрезвление и горькое, тоскливое осознание своего действительного положения. Сегодня
В ходьбе я понемногу начал отогреваться.
– Ну, как твои глаза - спросил Костя.
– Ничего, лучше.
– Как ты думаешь, куда нас гонят?
– А черт их знает. Боюсь, что куда-нибудь далеко.
– Оторвемся. Ты примечай дорогу, - сказал Костя.
– Да эти места мне знакомы.
Я оглянулся и посмотрел на город, на его сплошные дымы на всем обозримом пространстве от центра до самой северной окраины. Фантастических размеров темные грибовидные столбы упирались в облака. Тот, что севернее других, самый сегодня большой, поднимался над нашим поселком. Где-то там, в окопе, где идут бои, сидела мать с ребенком. Вчера я сказал ей, что приду, ждите, но пока меня угоняли все дальше от нее.
– Лос! Лос!
– раздалось вдруг у меня над головой, и острая боль обожгла плечо.
От неожиданности я дернулся, шагавший рядом конвойный снова угрожающе поднял палку:
– Шнэллер, менш!
Этого немца с выпученными глазами и острым кадыком на длинной шее мы сразу приметили, а кто-то уже и пометил его кличкой - Пучеглазый. Когда нас у ангара выстраивали и пересчитывали, он больше других орал и орудовал своей палкой, обрушивая ее на плечи и спины военнопленных.
– Этот, наверно, и есть самый чистокровный, - сказал я.
– Который из арийцев, что ль?
– сплюнул Грош.
– Ну, видишь, сколько презренья на морду напустил.
Теперь, уйдя в свои мысли, я не заметил, что начал отставать, и палка арийца прошлась и по мне.
– Лос! Шнэллер!
– неустанно подгонял он.
– Айнэ шёнэ арбайт вартэт дох!
– Слышал?
– кивнул я Грошу на арийца.
– Гавкает, что хорошенькая работенка ждет.
– Да? Значит, на работу. Я так и думал. Ты бежать согласен?
– тихо спросил он.
– Спрашиваешь! Ну, конечно.
– Тогда лады, сорвемся вместе
Лады-то лады да не очень, продолжал думать я. Бежать - это само собой. И как можно скорее. А дальше что? Найду ли я мать, где оставил? Там же передовая, бомбежка, снаряды рвутся. Какой смысл ей там сидеть? Когда и дома-то нашего уже нет. Все-таки надо было нам раньше уходить. Кто благополучно перебрался за Волгу, теперь были в безопасности и ночевали хоть в каком-то, но жилье, не на морозе. А что теперь будет с нами, я не мог и представить.
Да, надо было раньше уходить, с упреком повторял я себе. Но как? Если организованно власти эвакуировали только себя и какую-то избранную часть заводских и прочих специалистов. Да еще однажды с помощью листовок, сброшенных с самолета, на переправу приказом военкома были вызваны военнообязанные всех возрастов. Этим эвакуация была предписана как обязательная в связи с мобилизацией их в армию. Но нам-то, всей остальной массе населения, нам эвакуацию никто не предлагал. Об этом никто и словом не заикнулся. Более того, когда в городе все уже рушилось от бомб и горело, и люди бежали на берег Волги, то суда, перевозившие военных и снаряжение, гражданских брать на борт не торопились. Счастливого случая, чтобы как-то переправиться за Волгу, надо было ждать неделями. "Да кому мы нужны!
– не раз с болью произносила мать.
– Пока работали, еще числились в каких-то списках, а теперь вон под какой страстью сидим и никому до нас дела нет".
– "Как нет, - возразил я, - а почему тогда твой начальник так заявил: кто за Волгу удрал, тех судить будем. Как дезертира. Значит, кому-то мы здесь все-таки нужны. Вот только кому и зачем, хотел бы я знать", - сказал я тогда матери и теперь снова подумал об этом. А действительно, кому это надо было, чтобы мы сидели под бомбами? И терпели весь этот ад. А в заключение получили еще и такой вот поворот - плен. И кому я теперь должен быть так признательно обязан за это удовольствие шагать в колонне под палками и под эти команды погонщиков: "Лос! Шнэль! Пошёл!".