Воспоминания
Шрифт:
Когда я снова выглянул, танк был уже метрах в пятидесяти. Маскируясь за домами и дымом пожаров, он рывками пошел к силикатному, откуда по нему била наша пушка: поблизости от него снова разорвался снаряд.
Во двор со стороны шоссе, оглядываясь по сторонам, зашел немецкий солдат. Этот первый близко увиденный мной немец был невысокого роста, в зеленом мундире и фуражке с большим козырьком. У живота на длинном ремне, перекинутом через шею, висел автомат. На закопченном веснущатом лице выражение настороженности.
Пес почуяв чужого, неожиданно выскочил из-под крыльца
– Зольдатен?
– показал он автоматом на щель.
– Нет здесь солдат, - сказал я.
– Кто там?
– высунулась из щели мать. Она сильно перепугалась, когда танк наехал на щель, и до сих пор не отошла от страха.
– Господи немцы! покачала она головой.
– До чего дожили.
Пес со злым хриплым лаем кидался к ногам немца. Немец спокойным отработанным движением вынул торчавший из правого кармана пистолет, навел на собаку и дважды выстрелил. Пес взвизгнул, перевернулся через спину и, волоча зад, пополз под крыльцо дома.
Гудя моторами, низко над Сорока домиками в разрывах дыма появилась тройка бомбардировщиков с крестами. И сейчас же из-за охваченных пожаром домов вверх взметнулись белые сигнальные ракеты немцев - "свои". Стоявший передо мной немец достал из левого кармана ракетницу, поднял руку вверх и тоже выпустил ракету. Самолеты прошли немного еще и сбросили бомбы на силикатный, откуда все время отчаянно палила наша батарея.
Появившийся из-за баррикады танк тоже послал несколько снарядов по силикатному и двинулся дальше по улице. Сопровождавшие его автоматчики и заглянувший в наш окоп немец пошли за танком. Я ждал, что отчаянные батарейцы на силикатном сейчас опять начнут бить, но они молчали.
– Накрыли, наверно, - сказал я.
– Кого ?
– не поняла мать.
– Наши пушки на силикатном. И в Сорока домиках всех повыбили. На шоссе вон красноармейцы лежат.
Мать опять горестно покачала головой.
– И вон тоже... бедненький... лежит, - показала она взглядом на расстрелянного у дома Сапуновых моего "знакомого" солдата.
– Господи! Сколько людей-то гибнет! Что ж это такое? И где ж то войско, что на выручку будто идет?
– Войско... Тут хоть бы несколько танков да самолетов. Немцы только тем и берут, что засыпают бомбами. Вон уже еще летят.
Появилась еще тройка бомбардировщиков, и эти, ориентируясь по сигнальным ракетам, взлетевшим теперь уже на силикатном, сбросили бомбы уже за заводом, у видневшихся вдали красных домов.
Огонь явно поредел, стало тише. Раздавались только отдельные выстрелы и автоматные очереди. И отчетливо слышался треск горевшего на пожарах дерева.
Оставив Ланку на мешках, мать тоже поднялась на верхние ступеньки.
– Что ж с нами теперь будет?
– озираясь по сторонам, сказала она.
И вдруг, понизив голос до шепота, выдохнула:
– Ты посмотри! Наших ведут.
По улице от силикатного к Сорока домикам два немецких автоматчика вели несколько наших обезоруженных солдат. Обезоруженных, в распущенных, без ремней, шинелях. А один, молодой, с перевязанной головой, шел
На двор зашел еще один немец, по-видимому, офицер, в черной форме, с резкими, нервными движениями, в петлице я заметил зигзагообразные немецкие буквы SS. Он заглянул в щель:
– Гипт эс хир мэнэр?
– и повторил: Мэнер?( Есть здесь мужчины? Мужчины?( нем.)- прим. ред.)
– Что он говорит?
– спросила мать.
– Мужчин спрашивает.
– Ду, ком мит!
– требовательно позвал меня пальцем немец.
– Ком мит! (Ты, пошел со мной!
– (нем.) прим. ред.)
Я продолжал стоять у спуска в бомбоубежишще.
– Ферштест ду нихьт? (Не понимаешь?
– (нем.) - прим. ред.) - заорал вдруг эсэсовец и, рванув меня за плечо, толкнул перед собой.
– Лос! Пошёль!
– Это мой сын! Сын! Куда ты его?
– Лос!
– не слушая мать, немец толкнул меня автоматом и показал на улицу.
Я оглянулся, мать растерянно стояла между мной и вылезавшей из убежища Ланкой.
– Сидите здесь, - сказал я ей.
– Никуда не уходите, я приду сюда.
Дым царапал горло и выедал глаза. Огонь пожаров из бледно-желтого стал ярко-красным. Оказывается, наступил уже вечер. Сидя в щели, мы потеряли всякое представление о времени.
На противоположной стороне улицы две женщины и мужчина растаскивали примыкавший к горевшему дому сарай. Немец подозвал мужчину и велел ему, как и мне, следовать за ним.
Он привел нас к Сорока домикам, большая часть которых уже сгорела, а другая была охвачена огнем. Здесь, возле кирпичной стены одного из разрушенных домов, сидели и стояли около двух десятков пленных красноармейцев и примерно столько же человек в гражданской одежде. В нескольких метрах от пленных на дороге возле танка стояла кучка немецких солдат и мотоциклистов с автоматами. Эсэсовец толкнул нас к пленным, а сам подошел к автоматчикам.
После некоторого затишья снова загрохотали разрывы. Это уже начали бить наши с новых позиций. Один снаряд, взметнув землю, разорвался у шоссе. .Другой за стеной, у которой мы сидели. Следующий - над нами, на карнизе соседнего дома. Все припали к камням развалин. Я метнулся к пролому в стене. В голове мелькнуло: забиться в какую-нибудь щель и дождаться, когда немцы уйдут. У пролома я неожиданно лицом к лицу столкнулся с Костей Грошем. "Тоже попал", - подумал я. Грош, распластавшись, как ящерица, скользнул вперед меня. Над головой в стену вдруг ударила автоматная очередь. В лицо брызнули осколки кирпича.
– Хальт!
– раздался окрик со стороны танка.
– Цурюк!(Стой! Назад! пер. нем.)
– Заметил, падла, - выругался Грош.
Мы сделали вид, что драпать и не собирались, а только прятались от разрывов.
Снаряды продолжали рваться по линии вдоль шоссе.
Лязгая гусеницами, подошли еще два танка. Из башни одного высунулся офицер, дал какую-то команду, и немцы начали строить нас в колонну по пять человек в ряд. Два танка вышли вперед колонны, третий замкнул ее позади нас. Зарычали моторы.