Восьмерка

Прилепин Захар

И пока не спрашивали с государя мы — подали голос вот эти, неизвестные мне ребятки.

Грех развернул одного из них и спросил:

— Ты чего, придурок?

— Нет, — ответил чернявый и спокойный парень, глядя мимо Греха в темноту.

— Грех, уймись, — тихо попросил я.

— Чего? — не понял он.

— Пусть идут, — сказал я.

Грех плюнул и влез в машину, а Шорох и не вылезал, оставшись равнодушным к листовкам. Я иногда сомневался, что он вообще умеет читать.

— Тебя как зовут? — спросил я чернявого.

— Санька, —

сказал он.

— Иди, Санька, — сказал я. — До свидания.

Он, не забыв поднять листовки с асфальта, дернул за рукава своих, все еще стоявших у борта, и через минуту их не было.

Я подышал ночным воздухом, чтоб успокоиться, и влез в машину.

В машине все молчали, но по-разному. Лыков сонно, Шорох о чем-то своем и далеком отсюда, вроде тушенки, а Грех — раздраженно.

— Тебе что, нравится, чего там написано? — спросил он, глядя не на меня, а куда-то в окно, на дорогу, что в его случае всегда было признаком озлобленности.

— А ты прочел хоть? — спросил я.

— Да на хер мне читать! — крикнул он.

— Чего орете-то? — открыл глаза Лыков, но мы на него не отвлеклись.

— А чего тебе не нравится тогда? — спросил я Греха.

— Да мне не нравится, что опять будет эта херня.

— Какая херня?

— Эта! — повернувшись, в лицо мне выкрикнул Грех.

Утром, вернувшись на базу, мы почему-то не стали жрать вместе, никто и не понял почему. Каждый, кроме Лыкова, открыл свою банку и нахватался холодных мясных кусков в один рот.

— А я что-то не голодный, — сказал Лыков, глянув, как мы едим, и ушел.

Мне почему-то опять стало обидно, что я отдал ему последний полтинник. Сейчас бы лучше пива купил на эти деньги. На два портера хватило бы — сто лет себе не позволял портера.

Лыков вернулся через пятнадцать минут удивленный:

— Командир приехал ни свет ни заря. Всех зовут пообщаться.

Мы расселись в актовом зале — ночная смена, вся помятая от недосыпа, и утренняя — розовая и пахнущая так, будто все они завтракают зубной пастой и запивают ее фруктовым компотом.

Командир вошел, дергая щекой, и брови его супились так сурово, что их захотелось постричь.

— Вы люди государевы, — сказал он, не здороваясь. — Пусть государь у нас пьяный и дурной — мы ему служим. А у государя есть наместники, — после каждой фразы командир замолкал и делал предгрозовую паузу. — Местный наместник — наш с вами градоначальник! — звонил мне сегодня ночью — хотя до сих пор и днем не соблаговолял, — и поставил на вид, что мои бойцы ездят по кабакам и устраивают там бардак и позорище. Какого черта, я не пойму?

Никто не шевельнулся ответить, потому что это был не вопрос.

— Сердечные товарищи градоначальника жалуются ему, что вы, пользуясь своей государевой службой, бьете невинных, жмете их баб и ведете себя с хорошими людьми как непотребные скоты! С хорошими людьми — как бешеные скоты!

— Вранье, — сказал я с места, и напрасно.

— А

вы знаете, пустые ваши головы, что вас всех завтра могут посадить? — неожиданно заорал командир так, что все бойцы склонили лбы и стали заметно ниже, словно будылье на ветру. — И не в красную зону вас отправят, а на обычную — и там вам придется отбиваться всеми четырьмя ногами день и ночь от всех желающих отведать на вкус опричного мяса! Каково?

Грех скосился на меня, но смысла его взгляда я не понял.

— Знаете, — орал командир, — что вы уже заработали на три надежных уголовных статьи — там и грабеж золотых изделий с воровских блядей, и дюжина их кабанов, снявших в травме такие побои, как будто их всех били ломом по лицу?

Тут даже я смолчал, хотя глаз не опустил и все рассматривал багрового командира, вращавшего глазами с такой страстью, что его брови, казалось, подпрыгивают, как белки от огня.

— Знаете, что сказал мне градоначальник? — закончил командир, вдруг перейдя на шепот. — Что если вы еще хоть раз — он расформирует отряд в течение двух недель! Псы вы драные — вот мое вам слово.

Я осмотрел пацанов — ну, не сказал бы о них такое, нет.

Командир встал, толкнув свое кресло, и пошел к дверям, прихватив со стола свой, заметил я, такой же большой и черный мобильный, какой был у буцевского водилы.

В дверях командир обернулся и велел:

— С этой минуты кабаки объезжаем за километр, а в свободное от работы время сидим дома и занимаемся кройкой и шитьем. И если из вас никто не окажется на зоне в ближайшее время — я буду удивлен больше всех!

Командир ушел — а мы еще минуты три сидели молча, как будто он мог вернуться, договорить и, быть может, даже успокоить нас.

Про лыковскую цирюльню и ночную придурь Греха я даже забыл. Да все мы про все забыли, быстро оделись и, не сговариваясь, залезли в «восьмерку». Лыков и печку нам включил.

Когда Лыков, оглядываясь, начал разворачивать машину, вышел на улицу командир и проводил наш отъезд тяжелым взглядом. Мы сидели со строгими лицами, не моргая. Но едва свернули на трассу, как Лыков объявил негромко:

— А по фигу!

Шорох ухмыльнулся обмороженным лицом, я тоже обрадовался, услышав голос товарища, и лишь Грех сидел, сжав зубы.

— Давайте по пиву? — предложил Лыков. — Папка деньжат подарил.

Здесь, наконец, и Грех очнулся для радостей бытия — ему Лыков и поручил сходить к ларьку, выдав сразу четыре полтинника, среди которых был мой, что показалось вдвойне приятным.

— Портера! — крикнул я вслед, и никто не оспорил мое предложение.

К портеру Лыков раскрыл свой несъеденный, хоть и остывший завтрак — то были пельмешки, маленькие, симпатичные — у каждой озябшие губки бантиком.

…Портер с пельмешками, одной пластмассовой ложкой, в марте, в маленьком и прогретом салоне «восьмерки», — плохо ли…