Восьмерка
Шрифт:
— Жуй, сказал, — зарычал Грех. — Жуй! Тебе надо. И с кожурой, смотри. В кожуре все самое полезное. Жуй, сука.
Лимон ушел в три укуса вместе с косточками. Теперь плакали уже двое — Лыков и тот, что в гипсе. Тем более, что после лимона ему достался мандарин, а следом апельсин — и тот и другой опять же в кожуре.
— Во-о-от, — радовался Грех, вытирая сладкую руку об одеяло. — Сразу на выздоровление пойдешь. В корках все необходимое есть… Надо было еще арбуз тебе купить. Представляешь, что с тобой было б, если б ты целый арбуз с рук умял? Его главное
Шорох, лежа на животе, полез в другую тумбочку и вдруг присвистнул.
— Ствол, парни, — сообщил он.
Лыков, наконец, перестал икать.
Шорох достал пистолет.
— Травмат, — сказал он, извлекая магазин, — туфта.
— Дай-ка, — попросил Грех.
Повертев в руках оружие, Грех в несколько секунд его разобрал, затем выдвинул судно из-под кровати загипсованного и ссыпал туда все детали.
Входную дверь попытались открыть, Шорох сразу вскочил, Лыков тоже поднялся, погладив напоследок своего заметно дрогнувшего больного по голове.
Зашел отец Лыкова и с ним, видимо, главврач — крупный телом, одновременно и властный, и чем-то напуганный человек с лицом коньячных оттенков.
— Что тут такое? — спросил он, бегая глазами.
Грех развел руками в том смысле, что — порядок и благость вокруг.
— Вот фрукты покушал, — сказал он, кивая на загипсованного. — Арбуз еще хочет. Арбуз в другой раз принесем.
Мы протиснулись меж врачей.
— По-моему, у него железо в моче, — успел пожаловаться Грех, кивнув на судно.
Обменяли в раздевалке свои халаты на куртки и поспешили вон из больницы.
Навстречу нам заводили кого-то с искаженным лицом.
— Грех, видишь?
— Чего? — спросил Грех, сладко жмурясь от мандаринки, которую прихватил с собой из палаты и расчистил по пути вниз, роняя кожуру прямо на ступени.
— Вон пошел…
— Кто?
— Которому ты совком мозги вчера вынес…
Мы все остановились и оглянулись.
Нас тут же признали две девки, которые вели битого. Одна шепнула второй, вторая шепнула битому, тот резко обернулся, тут же скривясь от боли. Когда боль сошла с лица его, я увидел, что он натурально боится.
— Голова болит? — громко спросил его Грех. — Понимаю! Ранняя весна, давление, смена погод!
Не выдержав, мы растрепали все пацанам во взводе; собственно говоря, я растрепал.
— Буца вырубили? — радовались пацаны, как дети.
— Как елку, — ответил Грех, выжимая штангу, на которой были навешаны его рабочие сто сорок.
— И севрайоновских потоптали?
— Как цветы, — отвечал Грех, вставая с лавки и отряхивая поношенные шорты.
На следующий день еще полдюжины сотоварищей вызвалась в гражданке и на личном транспорте прокатиться по клубам вместе с нами.
К «Джоги» мы подъехали на трех машинах и, как оказалось, не зря. Самого Буца не наблюдалось, зато его команды было двенадцать человек —
Мы тут же вышли на улицу, они вслед за нами, эдак разминаясь на ходу, и только на ступенях обнаружили, сколько нас.
Молча постояли с минуту — они со смурыми лицами, мы — с ухмыляющимися. Потом что-то в их рядах сдвинулось, прошла какая-то слабая судорога, и буцевские по одному, по двое пошли к своим авто. Вскоре все разъехались.
Поискав Гланьку внутри клуба, я случайно выловил диджея, очки поправлять ему не стал, но попросил отследить, вернутся ли буцевские или сам Буц. Тот кивнул.
— «Вирус» тоже надо навестить! — предложил Грех на улице.
Там мы поначалу вообще никого не заметили — суббота, молодой народ в пьяном и прокуренном обилии гоношился тут и там.
Прошли на второй этаж, встали на балконе — и уже с балкона постепенно рассмотрели севрайоновских. Те, в отличие от буцевских, расселись в разных концах клуба, за тремя столами. Кроме того, были опознаны четыре знакомых затылка возле бильярдных столов.
Севрайоновские увидели нас не сразу — но, обнаружив, занервничали. Кто-то из них опознал в нас законников, опричников и омонцев.
Сначала самые молодые из числа севрайоновских ходили с независимым видом туда-сюда, от столика к столику, шептались да совещались, а потом вся компания в разных концах клуба поднялась и разом вышла, прихватив очень недовольных и ничего не понимающих подруг. Даже игравшие в бильярд не закончили игру — последний из оставшихся примерялся-примерялся, но в раздражении бросил кий и, показав нам средний палец, вышел.
Его поймал Лыков за рукав уже на улице.
— Выбирай из трех одно: зуб, качан или пшено? — спросил, улыбаясь, Лыков и, так как ему не ответили, завершил считалочку: — Если будешь делать так, будем бить тебя вот так. Вот так! Вот так!
Почти все севрайоновские как сидели в своих машинах, так и остались сидеть, только их молодые подсуетились, подбежали, перехватили стремительно убитого Лыковым лобастого пацанчика, — он пошел как наглухо контуженный, спотыкаясь всеми ногами одновременно, ловя кровь то ли из носа, то ли из уха, — его взяли под локотки и в машину, в машину.
— Давай за ними! — решил Грех.
Мы тоже расселись на свое куда более дешевое и, как правило, отечественное железо. Пока усаживались — время потеряли, но на ближайшем светофоре наша «восьмерка» нагнала и подрезала последнюю из севрайоновских машин.
Наглухо запечатавшись, внутри, за тонированными стеклами, они сидели молча, пока мы ходили туда-сюда вдоль их борта. Едва различимый их водитель держал руки на руле, сжимая и разжимая пальцы.
Грех, долго не раздумывая, отлил им на колесо, потом, застегиваясь на ходу, подул большим ртом в окно водителя, — представляю, как его грешная пасть смотрелась из салона, — и написал на покрывшемся паром стекле длинным пальцем короткое слово.