Восьмая нота
Шрифт:
Тополиная фата
Волнуясь от теплого счастья тополиного пуха, набирал его белые кружева в руки, подносил к ее волосам и бережно обдувал их со всех сторон… И Тоня его становилась невестой.
– Ты спрашивала о свадебном подарке, принимай.
– А где мы кольца возьмем обручальные?
– Оно будет, но одно на двоих.
– Толя, а как же его носить?
– Разберемся, пошли, оно заждалось.
Он подвел ее к трамвайному кольцу: велел идти по часовой стрелке, а сам отправился против времени. Встретились, где минутная с часовой целуются, обнялись и стали мужем и женой.
– Слушай, Толя, мы оплошали, нельзя без свидетелей.
– А тополя? Они наши свидетели.
Она была грешна перед ним тремя лишними годочками, у него грехов было побольше: и парта школьная, и мама преподаватель истории. На Толю все девчата заглядывались, он в оркестре играл на танцах в горсаду. На вырученные деньги водил свою любимую раз по десять на «Цирк», на «Чапаева», леденцами угощал, подушечками с малиновым повидлом. Мама по партийным и педагогическим соображениям была против всего этого. А какие мамы за любовь голосуют?
Толя перед уходом на фронт во дворе дома три тополька посадил. Постучал в окошко мамино ни свет, ни заря, она выскочила испуганная, неприбранная.
– Мама, посмотри, как на фотографии: ты, папа и я!
Папу у них забрали в 37-м. Толя до фронта не доехал, состав в пути разбомбили. Весь вагон до единого в братскую могилу отправили. Раиса Павловна похоронку получила, а не сказала о ней никому. А раз никто не знает, значит, жив ее Толик, и три тополька за окном живы. Тоню, жену его, она на порог не пускала, да и какая она жена, так, знакомая по танцулькам. А та весточки от мужа ждала, да не дождалась. Дочку родила, сказки ей про тополиного папу сказывала. А как в самом конце войны хворь прихватила, написала для дочурки адрес бабушки, в кармашек платьица сунула и велела после смерти своей к ней идти.
В начале пятидесятых собственные постройки сносить стали, ордера выдавали кому на комнату, кому на квартиру. А во время стройки кто о тополях думает? Раиса Павловна все высокие пороги обила, умоляя сохранить деревца, в память о муже и сыне. Не услышали голос ее в больших партийных кабинетах. Тогда она написала письмо кумиру своей юности маршалу Буденному. И прилетела весточка с Москвы в обком партии: «Тополя не трогать. Буденный». Вот так, благодаря легендарному маршалу, семья тополиная сохранилась. Раисе
Павловне комнатку в новом доме выделили с видом на тополя эти. Однажды она только-только спать собралась, как стук в дверь. Открывает, а там девчонка подросток.
– Здравствуйте.
– Здравствуй, ты чего так поздно по ночам разгуливаешь?
– Мама умерла, а я внучка ваша.
Кольцо трамвайное снесли, заступиться за память обручальную было некому, умер маршал Буденный. А три тополя на улице Энгельса до сих пор стоят: папа, мама и Толя. В тополиную пору те, кто тайком от родителей венчаться задумали, за фатой сюда приходят. И парни так же, как Толя когда-то, обдувают с ладоней волосы своих девчат белыми кружевами пуха, и те превращаются в тополиных невест.
Соло
Во рту смешно, в ушах от тишины душно. Разглядываю себя в детстве на фотографии. Что осталось от меня за сорок лет? Во мне погиб ребенок, мальчик с карими глазами. Спрашиваю себя, нет, не себя – его, или себя?
– Горизонт горький?
– Нет, гордый.
Откуда он это знал? Или я все забыл: его, себя, наш горизонт.
– Смотри, море на берегу бреется.
Господи, когда я, вернее, он увидел впервые море, всё вокруг закружилось, и мы упали – он тогда, я сейчас.
– Откуда такая синь?
– От крика чаек.
Как мне не хватает того воздуха.
– Вода важная?
– Она вежлива.
– А если рыбы всю воду выпьют?
Мою выпили, нынче она в трубах шумит, а те по ночам плачут.
– Зачем ручки чашкам? – спрашивал он маму.
– Они, сынок, ими счастье слушают.
– А у кого ресниц больше?
– У хороших книжек.
– Мама, а камни чем пахнут?
– Первыми корнями земли.
– А еще?
– Встречами, сынок, с тобой.
Дети думают во все стороны, взрослые – в одну.
Детство – дар, все остальное – дурь.
Мне хочется, мне, а не тому с фото, спросить его и мою маму:
– Мама, а у снегов есть мечта?
– Есть, сынок.
– Какая она?
– Сахарная, как ты, мой мальчик.
Сижу, собираю в горстку хорошее, что было в моей жизни, и боюсь, она не наберется. И как мне тогда оправдаться перед этим мальчиком с карими глазами? Как ему объяснить: что все часы несчастные, а гладкое всегда голо?
Вдруг мальчик с фотографии не выдержал и спросил:
– Что такое «старик»?
– Ступень туда.
– Все старики ступени?
– Я ступень, я оступился.
Детство – настоящее богатство. Старость богата в обратную сторону. Где бы взять воды и напоить ей этот текст? Она есть: за окном идет дождь. Он дошел до меня, я бы не догадался. Пальцы развернули фото обратной стороной: там стояло имя. Меня так давно не зовут, это не я. Ничего не было.
Я разорвал фотографию на много-много частей. Любопытно, чего тот кареглазый пацан лишился? Оказалось, неба и моря. Высыпал их в пепельницу и сжег.
Мы стали похожи, он – это я. Может только ему не так солоно. Достал солонку из шкафа и устроил снегопад.
Соль – это соло, а солнца не будет, и моря тоже. Лишь детство – дар, все остальное – дурь!
Взрослая сказка
Пусть медленно, но сказки взрослеют. У сказок, как и у людей, возраст есть. Главное, не бояться быть смешным. Мне с недавних пор снятся странные сны. Я в них захлебываюсь от восторга. Жена пугается, вскакивает с кровати, стучит по спине и повторяет, как эхо: