Восход тьмы
Шрифт:
– Мандала, насколько я помню, – ответил мистер Стэнтон.
– Что?
Отец усмехнулся.
– Не обращай внимания, я просто умничаю. Не думаю, что Фрэнк назвал бы тот символ подобным именем. Мандала – очень древний символ, восходящий к временам солнцепоклонников. Это узор, состоящий из круга и линий, которые расходятся лучами вовне или внутри. А твой маленький рождественский символ был очень простым – круг, кажется, со звездой внутри или с перекрестьем. Да, точно, внутри был крест.
– Но я не могу понять, почему его нет здесь, вместе с остальными, – удивилась миссис Стэнтон.
Однако Уилл все понял. Если можно было влиять на служителей Тьмы, зная их настоящие
Немного позже Уилл бросил украшать елку и поднялся наверх, чтобы приколоть ветки падуба над дверью и над каждым окном в своей комнате. Он также засунул одну ветку в недавно починенную задвижку светового люка. Затем сделал то же самое в комнате Джеймса, где собирался ночевать в канун Рождества. И, наконец, спустившись вниз, аккуратно повесил маленькую веточку падуба над входной дверью дома, а также над задней дверью. Он проделал то бы же самое со всеми окнами в доме, но тут проходившая мимо Гвен заметила его.
– О, Уилл, – сказала она, – только не везде. Положи ветки на каминную полку или куда-то еще, где за ними можно следить. Иначе костянки будут падать нам под ноги каждый раз, когда мы закрываем или открываем занавески.
«Типичная женская логика», – с досадой подумал Уилл. Однако он совсем не хотел привлекать внимание к веткам падуба, поэтому не стал протестовать. И все же постарался красиво разложить ветки на каминной полке – здесь они будут защищать еще один вход в дом, о котором мальчик не подумал. Уже давно утратив веру в Деда Мороза, он совершенно забыл о возможности проникновения через дымоход.
Дом был наполнен огнями, разноцветными украшениями и праздничным волнением. Канун Рождества практически наступил. Осталось соблюсти еще одну традицию – пение рождественских гимнов.
После вечернего чая, когда были зажжены рождественские огни и прекратилось шуршание подарочных упаковок, мистер Стэнтон вытянулся в своем потертом кожаном кресле, взял трубку и многозначительно улыбнулся всему семейству.
– Итак, кто идет в этом году? – спросил он.
– Я, – ответил Джеймс.
– Я, – сказал Уилл.
– Барбара и я, – подключилась Мэри.
– Пол, конечно же, – добавил Уилл.
Футляр с флейтой брата уже лежал на кухонном столе.
– Не знаю, пойду ли я, – засомневался Робин.
– Конечно, пойдешь, – отрезал Пол. – Без баритона нам не обойтись.
– Ладно, – согласился его брат-близнец. Этот короткий диалог повторялся ежегодно в течение трех лет. Робин, крупного телосложения, прекрасно игравший в футбол и увлеченный точными науками, чувствовал себя не в своей тарелке на таких «девчоночьих» мероприятиях, как пение гимнов. На самом деле он искренне любил музыку, как и вся семья Стэнтонов, и у него был приятный низкий голос.
– Я очень занята, извините, – произнесла Гвен.
– Она хотела сказать, – начала Мэри, держась на безопасном расстоянии от сестры, – что должна помыть голову на тот случай, если Джонни Пен решит зайти в гости.
– Что значит «решит»? – спросил Макс.
Гвен грозно посмотрела на него:
– Тебе тоже надо бы пойти петь рождественские гимны.
– Я занят еще больше, чем ты, – лениво ответил
– А он имеет в виду, – сказала Мэри, задержавшись около двери, – что ему нужно сидеть в своей комнате и писать еще одно невероятно длинное письмо своей блондинистой цыпочке из Саутгемптона.
Макс снял тапочку с ноги, чтобы швырнуть ее в сестру, но та уже скрылась за дверью.
– Цыпочке? – удивился отец. – Какие еще слова вы скоро начнете употреблять в этом доме?
– Что за беда, пап? – Джеймс посмотрел на него в недоумении. – Ты и правда живешь в каменном веке. Девушек называли цыпочками с самого сотворения мира. Хотя бы потому, что мозгов у них не больше, чем у птиц.
– Некоторые птицы очень умны, – задумчиво произнес Уилл. – Ты так не считаешь?
Но тот эпизод с грачами полностью стерся из памяти Джеймса, и он никак не отреагировал на замечание брата. Слова Уилла повисли в воздухе.
– Все быстро на улицу, – распорядилась миссис Стэнтон. – Надевайте ботинки, теплые куртки и в восемь тридцать чтоб были дома.
– В восемь тридцать? – переспросил Робин. – Но если мы споем целые три песенки мисс Белл, а мисс Грейторн пригласит нас на пунш?
– Хорошо, в девять тридцать, – согласилась мать.
Было уже очень темно, когда они вышли из дома. Небо так и не очистилось от облаков; не было видно ни луны, ни самой маленькой звездочки. Пол нес в руке фонарь, освещая заснеженную дорогу. И у каждого из них в кармане куртки лежало по свече. Когда они придут в поместье, старая мисс Грейторн, как всегда, будет настаивать на том, чтобы они вошли в затененный вестибюль ее дома, огромный, с каменным полом, и пели, держа в руках зажженные свечи. Воздух был морозным, и их дыхание образовало вокруг плотное белое облако. Редкие хлопья снега падали с неба, и Уилл вспомнил полную даму из автобуса и ее предсказания. Барбара и Мэри ворковали так непринужденно, как будто сидели в теплой комнате, но, несмотря на их болтовню, был хорошо слышен звук шагов всей группы, который разносился по округе резким хрустом снежного наста. Уилл был счастлив, он думал о Рождестве и предвкушал пение гимнов. Погрузившись в приятное мечтательное состояние, он шел, сжимая в руках ящичек для пожертвований, которые они собирали для очень древней, знаменитой, но быстро разрушавшейся саксонской церквушки в Охотничьей лощине. Вскоре перед ними возникла ферма Доусонов, над задней дверью которой была прибита большая связка веток падуба с огромным количеством костянок. Пение гимнов началось.
Проходя через деревню, они спели «Новеллу» для пастора, «Дай Бог тебе покой и веселье, джентльмен» для жизнерадостного мистера Хаттона, крупного бизнесмена, жившего в новом доме, выстроенном в стиле эпохи Тюдоров на краю деревни. Мистер Хаттон всегда выглядел так, словно был слегка навеселе. Они спели «Однажды в городе царя Давида» для миссис Петтигрю, вдовствующей начальницы почтового отделения, которая красила волосы чайными листьями и держала маленькую хромую собачку, похожую на клубок серой шерсти. Спели «Adeste Fideles» (Придите, верные») на латыни и «Les Anges dans nos Campagnes» («Ангелы нашей деревни»)на французском для маленькой мисс Белл, школьной учительницы на пенсии, которая учила каждого из них читать и писать, складывать и вычитать, говорить и думать перед поступлением в среднюю школу. И маленькая мисс Белл, повторяя хрипловатым голосом: «Прекрасно, прекрасно!» положила несколько монет в ящичек для пожертвований, что, как они знали, было очень накладно для нее, обняла каждого из них, и вновь зазвучало: «Счастливого Рождества! Счастливого Рождества!»