Восход Ганимеда

Ливадный Андрей Львович

Колышев кивнул. Не стоило доводить генерала до повторных откровений. Все это он знал и слышал раньше.

— А теперь знай: меня взяли в оборот. Пока что терпят, — я успел вовремя заткнуть пару глоток, — но только пока. Если через два месяца мы не продемонстрируем им нечто действительно сногсшибательное, «Гагу-24» каюк, и мы с тобой еще позавидуем Антону Петровичу. Ты понял?

Колышев кивнул. Генерал воспринял его бледность, пятнами выползшую на лицо Вадима, как признак понимания. Он представить себе не мог, что, говоря о собственных интересах и амбициях, Вадим сказал больше правды,

чем сам того желал. У него действительно присутствовали свои мотивы работы в «Гаге» и… свой заказчик, которого Колышев боялся во сто крат больше, чем всего Министерства обороны вместе взятого.

Он понимал лучше, чем Барташов, — провал означал смерть. Не политическую, не научную, а реальную… физическую.

Отсюда проистекала его решимость идти до конца во что бы то ни стало.

* * *

Когда Лада снова пришла в себя, сумрак отступил, вокруг было светло — даже слишком. От яркого, бьющего в глаза света ламп ей пришлось зажмуриться.

Рядом послышались шаги, что-то щелкнуло, и ослепительные солнца вокруг погасли.

Она вновь открыла глаза.

Рядом с ней стоял человек в серой просторной одежде. Его маленькие глаза смотрели на нее внимательно и изучающе.

— Ну? — Он присел на табурет рядом с ее постелью. — Давай знакомиться?

— Кто вы?.. — с трудом разжав онемевшие, чужие губы, едва слышно спросила Лада.

— Меня зовут Вадим. Вадим Игоревич Колышев. Я буду заниматься твоей реабилитацией.

Лада расслабила напрягшиеся мышцы шеи, позволив голове утонуть в мягкой подушке. Ее сердце вдруг лизнул жадный холодный язычок страха.

Она ощущала произошедшие в ней самой перемены.

Реабилитация… Лада никогда раньше не слышала данного термина, но вдруг отчетливо осознала, что секунду назад солгала себе — она понимала его смысл, который оказался уложен в ее сознании четкой энциклопедической формулировкой. Как и много других понятий и слов. Как и те картины из Русского музея с их описаниями, которых она никогда не видела и не могла видеть. Раньше она даже не представляла, что существует какой-то Русский музей… Сфера ее интересов и знаний ограничивалась узкой специализацией выживания в городских трущобах, и только встреча с Антоном Петровичем чуть-чуть приоткрыла перед ней ту тяжкую занавесь безысходной нищеты, что наглухо отгораживала от нее весь остальной мир…

— Тебя что-то беспокоит? — напомнил о своем присутствии Вадим.

Она мучительно скосила глаза в сторону голоса.

— Тебе трудно говорить? Понимаю. — Вадим постарался вложить в свой голос столько доброжелательности, сколько смог. — Ты просто лежи, а я тебе кое-что расскажу. Думаю, что смогу ответить на многие вопросы, которые сейчас ты задаешь сама себе. Ты помнишь, что случилось с тобой в парке?

Помнила ли она?!.

У Лады действительно не было сил, чтобы говорить, но навернувшаяся на глаза и вдруг скатившаяся по щеке влажной змейкой слеза ответила на вопрос красноречивее всяких слов. Она помнила.

— Извини… Я, быть может, не очень хороший психолог. Но ведь нужно с чего-то начать, верно?

Колышеву показалось, что она остается безучастна к его словам, погруженная в свои внутренние ощущения, но тем не менее он продолжил:

— Тебя

сбила машина. Пьяный водитель не справился с управлением грузовика. Ты получила очень серьезные, смертельные травмы, и ни один врач, по сути, не мог тебе помочь.

Эти слова Колышева вызвали напряжение мышц ее лица и движение глаз в его сторону. Она явно хотела что-то спросить, но либо не решалась, либо собирала силы для вопроса.

— Кто… вы?.. — наконец едва слышно выдохнула она. — Где… Антон… Петрович?..

— Успокойся, успокойся. — Встревоженный взгляд Вадима метнулся к вздыбившимся синусоидам графиков на мониторах контрольной аппаратуры. — Мы друзья Антона Петровича. Он понимал, что в больнице тебе не помогут, и потому повез тебя к нам. Раньше он сам работал тут. Понимаешь, нам пришлось очень многое в тебе изменить для того, чтобы вырвать тебя у смерти. Антон Петрович помогал нам, он сам настаивал на том, чтобы мы спасли тебя.

— Где… он?..

— Он заболел, Лада. Сейчас он… лечится, понимаешь? Ты должна поправиться, и тогда, если все будет хорошо и ты будешь выполнять все мои предписания, вы скоро снова увидитесь. Ты поняла?

Она медленно закрыла глаза. Что это было — знак согласия с его словами или обыкновенное бессилие?

Синусоиды графиков плавно пошли вниз.

Для нее был важен Кол вин. Важен настолько, что эта привязанность становилась опасной. Вадим не мог не отметить столь ярко выраженной реакции.

— Хорошо. — Он встал и прошел за ширму, что отгораживала ее постель от остальной части помещения. — Сейчас я сделаю тебе укол, и ты уснешь. Тебе нужно отдохнуть, верно? — Колышев вновь вернулся в поле ее зрения с автоматическим пистолетом-иньектором в руках. Прижав его головку к ее обнаженному предплечью, он нажал на курок, и Лада почувствовала, как что-то едва ощутимо вонзилось в ее кожу. — Вот так. А теперь спи. Когда проснешься, мы с тобой поговорим…

Последние слова Вадима Игоревича дошли до ее мгновенно затуманившегося сознания сквозь странную блаженную дымку, сравнимую с наркотическим опьянением.

Внутри росло чувство какой-то противоестественной эйфории.

«Антон Петрович тут… Он скоро поправится… — шептал далекий и не совсем реальный голос. — Ты среди его друзей… Ты должна доверять им и делать все, что тебя попросят…»

А что ей, собственно, оставалось еще?

* * *

В третий раз Лада пришла в себя совершенно самостоятельно и без чьего-либо надзора.

Открыв глаза, она долго лежала, прислушиваясь к гулкой тишине помещения, в которой монотонно попискивал какой-то прибор.

На этот раз ощущение жизни оказалось более острым, осознанным и принесло не только тревогу, но и радость.

Обыкновенную человеческую радость оттого, что она может лежать и вдыхать полной грудью чуть сладковатый, наполненный разными лекарственными флюидами воздух.

Все сказанное и услышанное ею накануне располагалось в сознании разрозненными осколками ощущений и мыслей, словно кто-то взял зеркало, запечатлевшее в себе реальность, и разбил его об пол вдребезги…

Однако присутствовало в ней одно ощущение, которое прочно закрепилось в мозгу, несмотря ни на что.