Вошь на гребешке
Шрифт:
– Назовет своей королевой, - едва слышно и отчетливо неприязненно буркнула Милена.
– Тать, как далеко отсюда можно добыть цветы?
– Цветы?
– недоуменно переспросила толстая, перехватив биту и настороженно рассматривая оружие на траве.
– Да. Такие... королевские. И вино.
– Шиза ты и шиза я, все мы трехнулись. Километров десять до большого торгового центра, - пожала плечами Тать.
– На кой цветы? Будем кричать 'миру мир' и хари-рама?
– Это минут двадцать, туда и обратно. Так?
За домом взревел мотор, машина резво умчалась. Тать подавилась новым
– Может и два часа, если пробки уже копятся.
– Значит, время есть.
Милена толкнула дверь дома и шагнула в большой холл. Навстречу сунулись еще три охранника. Споткнулись одновременно, получили свою порцию теплоты и заторопились в гараж, толкаясь локтями, норовя отобрать друг у друга ключи.
Дом выглядел и ощущался, как нежилой. Холл был затененным, окна узкими и похожими на бойницы. Тона отделки - багряными и темными, с обилием кричащего золота. Из черных рам скалились кровавыми улыбками похотливые голые бабы, полуабстрактные, и от того еще более мерзкие. Тать за спиной замысловато выругалась и чуть поотстала. Пробрало, - поняла Милена. Все в доме нарочито. Сверх того - непонятно. Как сюда могла завести обыкновенная злоба одной гнилой бабенки, пожелавшей чужого мужа?
– Мы здесь по ошибке, я сбилась с настройки, - вслух признала Милена.
– Я ощутила след, но одна малая гадость была на линии с другой, куда большей. Плоскость, я не учла вашего типа пространства... Вторая гадость затенила первую. Тать, уходите немедленно. Обе.
– Нет уж. Хором сваливаем, как вперлись, - сообщила Тать.
– Тогда стойте у двери. Пока - просто стойте. И держитесь, никаких криков.
Милена пересекла холл и осторожно, без шума, приоткрыла задрапированную тяжелыми портьерами дверь.
– Поскольку процедурные вопросы исчерпаны, приступим к самой, так сказать, процедуре, - сообщил чуть гнусавый голос.
– Прошу вас. Кандидат, так сказать, в члены.
Милена морщилась от недоумения и смотрела в щель, вполне довольная тем, что портьеры висят с обеих сторон от двери.
Зал был велик. На светлом полу разводы чего-то густого и темного, слишком уж похожего на кровь, рисовали сложный узор. Вне узора валялись две полуголые девицы - одна навзничь, вторая - ничком. Обе не шевелились. Третья мычала и дергалась внутри узора. Она была накрашена так же ярко и пошло, как модели с картин в холле. Из одежды на девице имелась лишь черная кружевная рубашка миниатюрных размеров. Руки грубо стянуты за спиной, кисти к пяткам. Девица стоит на коленях. Ей пока что не очень страшно: глаза завязаны и происходящего она не понимает.
Вдоль стен полукругом расставлены кресла, по шесть с обеих сторон и еще одно на небольшом возвышении напротив двери. В каждом за исключением ближнего слева сидит человек в темном плаще, капюшоны прячут лица. Возле свободного кресла стоит 'кандидат' и тупо, настороженно пялится на широкий тесак в своих пухловатых неловких руках.
– Я... перед лицом своих товарищей...
– Рехнулся?
– рыкнул бас из-под дальнего справа капюшона.
– Пионеров больше
– Мы не используем ненормативную лексику в круге тайном, это вносит влияния в тонкие материи, - прошелестел доверительный баритон того, кто занимал кресло на возвышении.
– Большое дело не терпит хамства и плебейства, друг мой. Власть наша велика, но сила наша в сплоченности. Кандидат, вы ознакомлены с ритуалом?
– Да.
– Слова, ритмика их, шаги и действия ваши понятны вам?
– Д-да...
– Превосходно. Извольте не мешкать. Лучшее время - закат первого снежного дня. Так указал сам магистр. Так и будет, вы понимаете?
– Да.
Повисла тишина. Кандидат сопел и потел, тесак в его руке мелко вздрагивал. Жажда приобщиться боролась с физиологией, - так сказали бы в больнице, наверное, - подумала Милена. Она позволила ситуации развиваться и, приопустив веки, наблюдала прогиб плоскости. Люди не знали полных правил и не обладали опытом взывания к исподью - все, кроме сидящего на возвышении. Люди были разрозненны. Трое скучали, пятеро азартно ждали крови и явились сюда именно ради запретного зрелища, щекочущего нервы. Они - над законом. Они боги, принявшие право вершить чужие жизни и смерти. В дальнем слева кресле дремал пожилой человек, очень всем полезный и внутренне безразличный к происходящему: он вне опасности, а чужие дела идут стороной. Он наблюдатель и надзиратель. Прочие пассивные участники действа маялись сомнениями и страстями, не стоящими подробного изучения.
Звучание слов, выученных кандидатом, не позволяло отнести их к наречиям плоскости. Милена хорошо помнила тип говора некоторых видов исподников и нашла, что люди неумело и без навыка имитируют именно призыв дна. Впрочем, сходство было слишком мало, чтобы счесть его несомненным. Нарушая артикуляцию, сбиваясь с ритма, спотыкаясь и хрипло икая, кандидат прошел по кругу вдоль символов крови против часовой стрелки, поводя туда-сюда тесаком и нелепо раскачиваясь. Исполнив все, что полагалось, он шагнул к девице и недоуменно уставился на её склоненный затылок. Человек на возвышении прошипел несколько звуков - их Милена опознала уже без сомнений. Кивнула и кошачьей крадущейся поступью двинулась по кругу за спинками кресел, по часовой стрелке. Её не замечали. У несравненности есть оборотная сторона, как у любого явления. Эта изнанка выдает дар востока почти столь же определенно, как окончательная проверка. Спина стыла от жути. Неизбежное придвигалось с каждым шагом.
– Жертвуем ему, - молвил человек на возвышении, используя с небольшими ошибками речь исподья.
Милена достигла возвышения и негромко хлопнула в ладоши. Вздрогнули все, даже дремлющий надзиратель.
– Мальчики, сменив короткие штанишки на брюки, - воркующим голосом, от которого парализовало волю и подкашивало ноги, молвила Милена, - надо еще и повзрослеть. О чем это я? Вот сидите вы тут и что-то бормочете о власти, а сами уже давно в такой яме, что выбраться мало надежды у самых сильных. Вы жертвуете ему? Вы желаете увидеть слуг его и сделать своими рабами? Первое желание я исполню. Это несложно при наличии готовой падали.