Восемь
Шрифт:
Автомобиль несся по просторам пригорода, ветер свистел вокруг нас, я куталась в плед и слушала Нима.
— Сперва я расскажу тебе о шахматах Монглана, — начал он— Это очень долгая история, но достоверно проследить ее можно только до того времени, когда они достались королю Карлу Великому…
— О! — сказала я, выпрямляясь. — Я слышала о них, но не знала названия. Дядя Лили Рэд, Ллуэллин, рассказал мне об этом, когда услышал, что я еду в Алжир. Он сказал, что попросит привезти ему несколько фигурок.
— Еще бы он не попросил! — рассмеялся
Голос Нима звучал беспечно, но я видела, что он напряженно ждет моего ответа.
— Ллуэллин — антиквар, — объяснила я. — У него есть клиент, который хочет собрать эти фигурки любой ценой. У них есть выход на человека в Алжире, который знает, где фигуры.
— Сильно в этом сомневаюсь, — сказал Ним. — Легенда гласит, что они были надежно спрятаны больше века тому назад, а до того не ходили по рукам более тысячи лет.
Пока мы ехали сквозь тьму ночи, Ним поведал мне загадочную историю о мавританских королях и французских монахинях, О сверхъестественной силе, которую веками разыскивали те, кто понял природу власти. И о том, как в конце концов шахматы исчезли, чтобы больше не появляться. Считается, сообщил Ним, что они спрятаны где-то в Алжире. Однако откуда возникло такое предположение, он не сказал.
К тому времени, когда он завершил свою невероятную историю, автомобиль уже мчался сквозь густые заросли деревьев и дорога шла под уклон. Когда же мы выехали на подъем, то молочно-белую луну, висевшую над черным морем.
Я услышала уханье перекликавшихся в лесу сов. Оказывается, мы проделали довольно большой путь от Нью-Йорка.
— Хорошо, — вздохнула я, высовывая нос из-под пледа. — Я уже сказала Ллуэллину, что не буду с этим связываться, что он сошел с ума, если решил, что я попытаюсь вывезти контрабандой шахматную фигуру, сделанную из золота, со всеми этими бриллиантами и рубинами…
Автомобиль резко занесло, и мы чуть не свалились в море. Ним сбросил скорость и выровнял машину.
— У него была фигура? — спросил он. — Он показывал ее тебе?
— Конечно нет, — сказала я. Господи, да что происходит? — Ты же сам говорил, что они были утеряны сто лет назад. Он показал мне фото статуэтки из слоновой кости, которая была похожа на шахматную фигуру. Она находится в парижской Национальной библиотеке, кажется.
— Понятно, — сказал Ним, немного успокоившись.
— Я не понимаю, как это все связано с Солариным и людьми, которых убили, — сказала я.
— Я объясню, — сказал Ним. — Но сперва поклянись никому об этом не рассказывать.
— То же самое говорил и Ллуэллин. Ним недовольно покосился на меня.
— Возможно, ты будешь более осмотрительной, когда я объясню, что причина, по которой Соларин связался с тобой, причина, из-за которой тебе угрожает опасность, — это шахматные фигуры. Те самые.
— Не может быть! — заявила я. —
Машина ехала вдоль погруженного во тьму берега моря.
— Но возможно, кто-то считает иначе, — сухо проговорил Ним.
После пологого поворота море осталось позади. Теперь по обе стороны дороги тянулись ухоженные живые изгороди, за которыми простирались обширные частные владения. Время от времени в свете луны мелькали огромные особняки и укрытые снегом лужайки перед ними. В ближайших пригородах Нью-Йорка я никогда не видела подобных имений. Они напомнили мне о книгах Скотта Фицджеральда.
Ним рассказывал мне о Соларине.
— Я знаю только то, о чем писали в шахматных журналах. Александр Соларин, двадцати шести лет, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вырос в Крыму, в лоне цивилизации, но в раннем возрасте никаких признаков цивилизованности не проявлял. Он был сиротой, воспитывался в приюте. В возрасте девяти или десяти лет он наголову разбил мастера-шахматиста. В шахматы играл с четырех лет, его научили рыбаки-черноморцы. После победы его сразу же взяли в шахматную секцию при Дворце пионеров.
Я знала, что это значит. Дворец юных пионеров был всего лишь воспитательной организацией в стране, которая посвятила себя поиску шахматных гениев. В России шахматы — не просто национальный спорт, это отражение мировой политики, самая высокоинтеллектуальная игра в истории. Русские считали, что длительная гегемония в шахматах подтверждает их интеллектуальное превосходство.
— Так. Если Соларин обучался во Дворце пионеров, это означает, что он прошел мощную идеологическую обработку? — предположила я.
— Должно означать, — уточнил Ним.
Автомобиль снова свернул к морю. Брызги волн долетали до дороги, на которой лежал толстый слой песка. Наконец она уперлась в большие двустворчатые ворота, обитые железом. Ним нажал несколько кнопок на пульте, и ворота стали открываться. Мы въехали во владения Снежной Королевы: густые джунгли запущенного сада и гигантские сугробы.
— На самом же деле, — говорил Ним, — Соларин отказался нарочно проигрывать определенным шахматистам. Это жесткое правило политкорректности среди русских на турнирах. Оно постоянно подвергается критике, но русских это не останавливает.
Дорога не была разъезжена, похоже было, что в последнее сюда не въезжала ни одна машина. Кроны деревьев сплелись над головой, образуя подобие церковных сводов, и скрывали от глаз сад. Машина подъехала к круглому газону с фонтаном в центре. Перед нами в свете луны серебрился дом. Он был огромным, с большими фронтонами и множеством печных труб.
— И потому, — Ним заглушил мотор, — наш друг мистер Соларин пошел учиться физике, а шахматы забросил. За последние шесть лет он нигде не был основным претендентом, если не считать одного случайного турнира.