Ворожея
Шрифт:
Медленно проходя мимо, он обратил внимание на двух девушек.
Они были одного роста, а в остальном – полная противоположность друг другу: девушка в сером длинном пальто, со светлыми пышными волосами непрерывно говорила, и ее звонкий голосок разносился по всему второму этажу подстанции. Кто-то из работников, сидящих у журнального столика, заполняя карточку, просил:
– Ребята, шумите потише!
И говорунья замолкала ненадолго или переходила на шепот.
Вторая, с прической темным шариком, в джинсах, заправленных в сапоги, и лохматой курточке, резинкой стягивающей узкую талию, отчего она больше всего
«Пришло пополнение на подстанцию», – подумал Носов.
Он вспомнил, как сам пришел после медучилища на подстанцию, правда, на другую, отработал месяц и загремел в весенний призыв в армию.
Они тоже толпились возле кабинета заведующего или заведующей, проходили инструктаж, расписывались, после чего их принимал в теплые заботливые руки старший фельдшер и стал вписывать в график, рассаживать стажерами на бригады.
А потом повестка в военкомат, ГСП на Угрешке, тревожные сутки…
Куда? Где придется служить?
Виктору повезло, вечером первого же дня примчался запыленный прапор с музыкантскими лирами в петлицах и, бегая по коридорам, приговаривал: «Мне надо успеть к фильму…» Носов сообразил, что, если сейчас 19:00, а вечерний сеанс по первой программе после программы «Время» – в девять тридцать, значит, прапор служит если не в Москве, то где-то рядом, и ходил за ним словно тень.
В канцелярии тот сказал:
– Мне нужен ветеринар.
– А вон он, кажется, – махнул офицер на маячившего одиноким привидением в коридоре Носова, который издалека никак не мог разглядеть звание военного.
– Точно? – спросил прапорщик.
– Точно, – убежденно сказал офицер, всегда путавший ветеринаров и фельдшеров.
Уже в «газике» прапорщик взялся перелистывать личное дело Носова, обернулся к нему и сказал с возмущением:
– Так ты – медик, фельдшер?!
– Ну, да, – кивнул Носов, глядя на дорогу и отмечая, что кольцевую они уже пересекли.
– Вот, гад! – ругнулся себе под нос прапорщик, непонятно, то ли имея в виду офицера на ГСП, то ли самого Носова… Но подумал, что если он сейчас развернет машину и поедет обратно, скандалить и возвращать призывника, то к началу фильм точно опоздает. Поэтому прапор махнул рукой, мол, ладно, отбрешусь как-нибудь! И правда, отбрехался, мало того, на следующий день он привез в часть не одного, а двух ветеринаров!
Вот так Виктор попал в Отдельный кавалерийский полк в одном из подмосковных городков, который был создан для съемок «Войны и мира», и с тех пор солдаты-кавалеристы снимались почти во всех фильмах с участием гусар, красных конников и в прочих исторических картинах, где не обойтись без лошадей и кавалеристов…
От армии у Носова сохранились всего два самых главных воспоминания: всегда хочется есть и еще сильнее – спать. А еще выяснилось, что он совсем не любит лошадей.
Но эта нелюбовь возникла именно в армии. Не абстрактная нелюбовь, а вполне
Сейчас Носов сидел в кухне между холодильником и столом, прижавшись боком к теплой чугунной батарее, и заваривал чай. По кухне медленно перемещалась необъятная Павлина Ивановна и протирала тряпочкой столы, мыла плиту и в конце концов, взяв в руки швабру, потребовала от Носова:
– Поднимите ноги, доктор!
Виктор подтянул рубчатые туристические ботинки к самому сиденью и подождал, пока Павлина сделает вид, что помыла пол…
Он вспоминал последний вызов: «И смех и грех. Если будет возможность собраться и посидеть полчасика в пересменок вечером, расскажу ребятам за чаем…»
Обычная трехкомнатная квартира: прямо коридор, налево кухня с ванной и туалетом, чуть дальше по коридору налево одна комната, вторая и большая с балконом.
Дверь открыла невысокая кругленькая смуглая женщина. И заговорила очень быстро с характерным кавказским акцентом, так что слова сливались, и Носов улавливал смысл в основном по интонациям:
– Проходите, доктор, проходите. Дочка моя заболела совсем. – Она стояла рядом с Виктором, пока он мыл руки в ванной, держа в руках свежайшее махровое полотенце, и причитала: – Живот болит. Не ест ничего, криком кричит.
Носов хмыкнул себе под нос от этакой тавтологии и, вытерев руки, сказал:
– Спасибо. А где больная?
Женщина повела его в комнату. На неразложенной софе, накрывшись байковым одеяльцем, лежала девушка. Носов никогда не мог определить на глаз возраст южанок. Всегда оказывалось меньше. Вот и на этот раз он определил, что ей года двадцать три, ну, может, двадцать пять. Лежала она на боку, свернувшись калачиком и закусив губу. Длинные вьющиеся сине-черные волосы разметались по подушке.
Носов перевернул девушку на спину, стал осторожно ощупывать живот, наблюдая за выражением ее лица. Та застонала, когда Виктор тихонько прошелся внизу справа, пытаясь разобраться – аппендицит или придатки? Мать стояла у него за спиной и, похоже, мучилась не меньше дочери. Он стал расспрашивать, собирая гинекологический анамнез, но, зная южную вспыльчивость и обидчивость, старался подбирать слова, спрашивая о последних месячных, регулярности, и все никак не мог себя заставить спросить ее о половой жизни, потому что мать стоит за спиной, а никаких признаков замужества: ни кольца, ни следа от него – Носов не увидел. Он, наконец сообразил и спросил:
– Вы замужем?
За девушку ответила мать:
– Да, он сейчас в армии, – она зачем-то пошевелила пальцами, – служит. Получилось, что это «служит» как-то неубедительно. Как собачки «служат».
По лицу женщины врач понял: брак этот мамашу совсем не радовал. Видимо – по залету произошел или вопреки желанию родителей.
Носов принялся так же осторожно выяснять, когда в последний раз у девушки был контакт с мужем. А мать, поняв, что Виктор подводит к возможной внематочной беременности, сказала просто: