Ворожея

Звонков Андрей Леонидович

Супрун опять глотнул чаю.

– Вот и не ездил никто, приходили на щипцы. Почитай, вся деревня беззубая ходила, у кого одного-двух зубов, а у кого и пол-рта недоставало. Ничего, деснами терли, ели и ни про какие гастриты не вспоминали.

Но отвлекся я. Вызывают тут меня в конце первого лета в райком космомола и мордой об стол:

– Комсомолец Акимыч, а почему на вашем участке процветает мракобесие и полное засорение мозгов?

Я – ни в зуб ногой. Чего такого я проворонил?

– Ничего не знаю, – говорю. – Никакого мракобесия

не встречал. Лекции в клубах читаю по медграмотности. Плакаты развешиваю о пользе прививок и профосмотров, да о вреде абортов. Про контрацептивы старухам рассказываю, молодежь-то стесняется приходить. Бабки слушают!

– Бдительность потеряли! Cытно спите, крепко жрете у себя там – в советской деревне?! А враг за рупьежом не дремлет! Вы нам тут плакатами, да лекциями свою расхлябанность не прикрывайте!

Тут до меня стало доходить, что это они видно про бабку Василису толкуют.

– Ну, есть такая знахарка. Карга старая. Ей уж, небось, лет двести или триста… мхом поросла уже вся! Какой она враг?

– Самый страшный враг, – говорят, – не тот, что из-за океана ракетами да бомбами грозит, а тот, что под боком разлагает передовое советское крестьянство! Препятствует победному шествию этого крестьянства в светлое коммунистическое будущее! А фельдшер-комсомолец спит и не видит, как вредная народная пропаганда мракобесия и знахарства ползет по району! Корни пускает в неокрепшие умы советской молодежи!

– Хорошо, – говорю, – поеду искоренять, задание понял.

И первым же делом на перекладных в самую дальнюю деревеньку, кажись, Брысково на десять дворов, где, по слухам, и жила бабка Василиса. За полями, за лесами, да позади болот, на краю дремучего леса…

Слыхать-то я про знахарку, слышал, а вот видеть до того момента не приходилось. Приперся я к ее избушке уже в сумерках, стучу. Тишина. Дверь в сени не приперта, значит, в доме хозяйка. А чего ж молчит?

Слыхал я, что очень стара она. Не дай бог, померла, пока ей в райкоме кости перемывали да мне мозги полоскали!

Я зашел в сени, покашлял для приличия. Молчок. Сапоги скинул на мосту, так сени в тех краях называют, стою в портянках, кепку в руки взял, не принято чужой порог переступать с покрытой головой, и вхожу.

В горнице лампочка горит. Значит, электричество есть. Значит, и хозяйка где-то рядом. Чистенько, светло, все прибрано, от полов аж сверкает. Ну, думаю, неужели старуха в такой силе, что дом содержит, хозяйство блюдет и такую чистоту наводить может?! И запах… свежего хлеба!

Я у порога встал, говорю:

– Вечер добрый, хозяева!

Опять тишина. И такая, знаете, тишина, ну вот, наверное, как в гробу, когда на два метра закопают. Тише не бывает. Аж уши заложило. До звона. Гляжу, из-за печки котяра выходит. Рыжий, мордатый. Глазищи желтые, и так внимательно на меня смотрит, будто он тут за хозяина, а я непонятно зачем приперся.

Был бы черный, я, может, струхнул бы сильнее, а этот рыжий с наглой мордой показался мне своим парнем. А

я как прирос к порогу, не могу шагу ступить дальше. Притолока низкая, невольно кланяешься. Я сгорбился, кепку в руках мну и ни тпру ни ну…

Вдруг сзади меня кто-то толкает, и слышу голос скрипучий:

– Что встал, милок, проходи, давай, не обойти тябя.

И будто пленка, наподобие целофановой, прорвалась передо мной. Я шаг вперед делаю, и вдруг разом – горница серенькая, углы в паутине, под потолком лампа керосиновая, с прошлого века не протиралась от копоти, еле светит… на дощатом колченогом столе раскрыта книжка толстенная с желтыми страницами, и каракулей в той книжке… ничего не понять!

А рядом со мной и правда – карга. Нос крючком, горб угловатый, у нее, как его, этот… – Акимыч постучал пальцем по столу, – сколиоз! Бабка в тряпье каком-то ветхом. Изо рта торчит один клык, руки жилистые, пальцы узловатые, черные, и смотрит она на меня одним глазом, второго не видно, из-под платка выбиваются седые космы, пол лица прикрывают.

Ну, думаю, попал к бабе-Яге! Прямо с экрана из сказки «Василиса прекрасная» и в избу. Ну, точь-в-точь, как та!

Одно утешало, что печка у нее не русская, а голландка, значит, на лопату не посадит, в топку не наладит… И то хорошо. Но все равно страшновато стало.

И какие-то мысли бредовые бродят в голове: думаю, а чего это она? И все. Чего «чего»? Признаюсь, очень хотел я сбежать в тот момент и подальше. Не знаю, что удержало.

Кого я больше опасался – райкома или бабки, – А она меня протолкнула, сама в горницу прошла и, все так же, глядя на меня одним глазом, вторым-то она, оказывается, что-то на полу высматривала, спрашивает:

– И что это в наши края ученого фельшера занесло? Или современная наука не справляется?

И голос у нее совсем не старушечий, низкий такой, с хрипотцой, но по голосу я б ей больше сорока не дал. И от этого еще страшнее стало.

Хотел я ей ответить, как меня в райкоме настроили, да язык к зубам прилип. Только и смог выдавить:

– Здравствуйте, баба Василиса… поклон вам! – как меня уборщица райкомовская научила. Забыл сказать. Я ж когда из райкома-то выходил, остановила тамошняя старушка с тряпкой да шваброй и сказала: «Поедешь к знахарке, скажи „поклон вам, баба Василиса“, если беды не хочешь»! Вот я и вспомнил в последнюю секунду.

Только сказал, все снова поменялось. Опять горница светлая, кот по полу гуляет, хвост трубой! Стол накрыт, самовар на столе, массивный такой, на пару ведер, а передо мной никакая не бабка, а довольно молодая, лет так сорока пяти – пятидесяти, женщина в сорочке расшитой, юбке широкой из ситца с васильками.

Руки и правда жилистые, трудовые руки. Зубов как положено, и ни один не торчит, все белые, ровные. Глаза серые, с прищуром, а волосы хоть и с сединой, но туго сплетены и прибраны, только видны железные шпильки, да на груди ожерелье с деревянными фигурками резными. Она мне и отвечает: