Ворон - Воронель

Воронель Нина Абрамовна

Високосный год

В неурожайном, високосном, роковом Ищу приюта, как бездомная собака, А за стеной интеллигентный разговор О самиздате и о музыке до Баха. А за стеной уже построена шкала По черным спискам от Христа до Робеспьера, И несмолкаемо во все колокола Звонят деревья облетающего сквера. Ах, в этот черный, високосный, роковой Заприте дверь свою и окна занавесьте, — Ведь все равно не догадаться, для кого Осенний благовест несет благие вести. Ведь все равно не угадать, что суждено, Не нарушая связи следственно-причинной: Пусть хоть разлука — не с разрухой заодно, Пусть хоть разрыв — но лишь концом, а не кончиной! Пусть расставанье — не враждой и не войной, Пусть кровь и око — не за кровь и не за око, Чтобы земля моя, покинутая мной, Не поплатилась — справедливо и жестоко! Но не земля на пепелищах, а зола, Но для амнистий, видно, время не приспело, И

ловко шьются уголовные дела По черным спискам от Христа до Робеспьера. Но тверд расчет у орудийного ствола, Но раскаляется земная атмосфера… И несмолкаемо во все колокола Звонят деревья облетающего сквера… Октябрь-декабрь 1972

Ломбардная баллада

Монотонно, запасясь терпеньем, Оставляя город под собой, Я всхожу по каменным ступеням Вверх, на Исаакьевский собор. Подо мной парадом юбилеев Изукрашен мрамор колоннад, В доме за углом, где жил Рылеев, Деньги под залог дает ломбард. Возле стен, где рушились святыни, Где гудел набат бунтовщиков, Бережно хранятся в нафталине Вереницы шуб и пиджаков. В комнате, где крестным целованьем Отвергалась истинность присяг, Нежится каракуль в целлофане И часы безмолвные висят. За стеклом хранятся самоцветы И хрусталь упрятан под замок, Будто под огромные проценты Отдана история в залог. Будто стало прошлое обузой И его охотно сбыли с рук, Будто не распутать вечный узел И не разомкнуть проклятый круг. Будто бы вокруг стоят постоем Оккупационные войска, Будто бы стою я перед строем, Ощущая холод у виска. Будто бы к мостам, в стихах воспетым, Рухну я, подстреленная влет. …В Мойке, за гранитным парапетом Битые бутылки вмерзли в лед. 1972

Санкт-Петербург

Над сизой изморозью бухт, Над медленной рекой Начертан был Санкт-Петербург Немецкою рукой. И вырос город на воде, Шагая напрямик В неоспоримой правоте И краткости прямых. Там, отвергая русский крой И вычурность Москвы, Как по команде стали в строй Каналы и мосты. Там три столетия подряд В один и тот же час Дворцы выходят на парад, Мундирами кичась. Там, попирая топкий грунт, На утренней заре Дома становятся во фрунт И строятся в каре. Там, прозревая между строк Неписаный закон, Идут прохожие сквозь строй Нацеленных окон. Как неприятельский редут, Встал град передо мной, Чтоб утвердить немецкий дух Над варварской страной! 1972

Ax, только бы…

Ax, только бы воли себе не давать, Когда с ледяных берегов Колымы Грозит мне сиротство Синайской пустыней, И нет ничего холодней и постылей Российской судьбы и российской зимы, Российской сумы и российской тюрьмы, Куда не зазорно явиться с повинной, И где лишь кривые дороги прямы, И где не зазорно казенной холстиной Без всяких гробов мертвецов одевать. Ах, только бы воли себе не давать! Ах, только бы первой любви не предать, Когда из глубин поднимается страх, Когда Увертюрой Двенадцатого Года Ревет в репродукторах голос народа, А в сводках атаки и танки в тисках, И ярость в висках, и останки в песках, И ясно: в огне не отыщется брода, — Ведь жизни и смерти лежат на весах, Ведь жаждет погрома не горсточка сброда, А родины-мачехи грозная рать. Ах, только бы первой любви не предать! Ах, только б остаться самою собой, Когда в одинокий прозрения час Я в прошлом себя узнаю среди прочих, И я в этом прошлом не слово, а прочерк: У предков моих слишком яростный глаз, А нос слишком длинный и в профиль, и в фас, И нет мне березки в березовых рощах, И нет мне спасенья в Успенье и в Спас, И предков моих на Сенатскую площадь Никто б не пустил под штандарт голубой. Ах, только б остаться самою собой! Ах, только б найти Ариаднину нить, Чтоб сердце дотла отреченьем не сжечь, Когда умножаются правды и кривды, И каждая правда не стоит и гривны, А братство — лишь с теми, с кем общая печь, А прочие братства не стоят и свеч, И только на кровь неизменны тарифы… Лишь ты остаешься мне, русская речь, И только распев дактилической рифмы Сумел бы с Россией меня примирить. Ах, только 6 найти Ариаднину нить! 1973

Стихи вне книги

Горькое поле прощаний, Поле обид и прощений, Жизнь перепашет, как плуг. Путь мы

себе облегчаем Трудной ценой отречений, Жесткой ценою разлук. Отречение — это прощание С совестью у порога, Отречение — это крещение Еврея во время погрома. Разлука — это разруха, Развалины среди пепла, Окон дыры пустые, Разлука — это пустыня: Сухие глаза колодцев, Солончаков короста, Бессилия мертвая петля. Заново день изменит, И заново день настанет, Готовый для новых разлук. Горькое поле скитаний, Поле надежд и сомнений Жизнь перепашет, как плуг. 1963

Эмилю

Симметричное стихотворение

Зимой и летом есть определенность, Есть постоянство даже в переменах, Есть чувство меры в белом и зеленом, В слепых дождях и грозах непременных. Зимой и летом жизнь идет по плану, В ней строго согласованы оттенки. И даже смерть является по праву За всем, что подлежит переоценке. И потому стихи не любят лета, И потому стихи обходят зиму, И не спешат отправиться по следу За тем, что обосновано и зримо. Им лучше причаститься горькой прели Осенних трав, смирившихся с морозом: Им лучше, пробираясь по апрелю, Припасть губами к плачущим березам. Им лучше по проталинам подснежным Рассыпаться случайным цветопадом, Или пройти по сумеркам поспешным Дождливым разрушительным парадом. 1962

* * *

Природа сама сочиняет стихи, И надо уметь их подслушать: Рифмуется ветер с рассветом в степи, Рифмуются льдинки на лужах, Рифмуются тени на синем снегу, Рифмуются смерти и сроки. И, может быть, инеем по стеклу Написаны лучшие строки. 1961

Март

Зима все ярится, все пыжится, Все рыщет в своих закромах, А мне почему-то не пишется Под этот неистовый март. А мне почему-то не верится, Что лето придет за зимой, Что все по-старинному вертится Земля по орбите земной. А мне почему-то не верится, Что зреет под снегом трава, Что ветер возьмет и развеется В разгар своего торжества. И вдруг на мгновенье покажется, Что ветер по-своему прав: Ну кто добровольно откажется От даром доставшихся прав? 1965

В чаще

Там, на пылающих полянах, К июню сервирован стол: Там травы к вечеру повянут И лето станет на постой. Там, выхваляясь плотью зрелой, Купавки тянутся из трав, Там жизнь устала и прозрела От пестроты и от растрат. А здесь еще апрель в смятенье, Здесь не поспел щавель для щей, И солнце не коснулось тени Над строем девственных хвощей, Роса здесь ветви окропила, Под небо хвою подсиня, И ластится к ногам крапива, Не осознавшая себя. 1965

Осень

Весь мир под окном отсырел и продрог И кончилась к черту парадность… Нас осень всегда застигает врасплох, Как всякая неприятность. Пора бы поверить, что лету конец, Что вымахал волк из волчонка, Пора бы под сани готовить коней И квасить капусту в бочонках. Пора бы поверить, что жизнь коротка, И вымыть похмелье рассольцем, Пора бы, хватая быка за рога, Найти себе место под солнцем. И разум конечным своим естеством Готов примириться с кончиной, С внезапным морозом, с опавшим листом, Со следствием и причиной. Но то, что понятно логичным мозгам, Душе неразумной постыло, Ей трудно поверить морозным мазкам, Которыми речка застыла. Ей кажется: только ударить в набат, Согреть посиневшие лица, — Как солнце вернется, грачи прилетят И жизнь бесконечно продлится! 1965

Метель

На снегопоставки в неделю Зима получила подряд: Мой день начинался с метели Одиннадцать суток подряд. При свете, мерцающем скудно, Снега закипали с утра, И каждое божие утро Мой день начинался с утрат. Плела свою сеть непогода, Снимая поземку с петель, — Мой день начинался с находок, Имеющих привкус потерь. Давно уже сбился со счету Увязший в снегу календарь, Был день мой метелью зачеркнут, Был ветром затравлен январь. 1964