Воображала
Шрифт:
— … Может быть, уже повторялось… И не раз…
Звук падающих капель. Чайки больше не видно в окне. Небо светлеет, выцветает, становится неотличимым от стен. Оранжевый свет тускнеет. Голос Воображалы тих и точно так же бесцветен:
— Но ведь я могу и не притворяться. Я могу всё, ты сам это сказал… В том числе — и на самом деле стать такою, как все.
*
смена кадра
*
Салон движущейся автомашины. Маленькая девочка в светлых колготках и красно-оранжевом платьице стоит на коленках на детском сиденье. За стеклом —
— Сядь нормально, кому сказали?!
Девочка оборачивается, послушно устраивается на сидении. Сама защелкивает ремешок безопасности. Она слишком спокойная, слишком послушная, слишком аккуратная, слишком тёмный оттенок платья и волос. В салоне полутемно, лица не разобрать.
Машина останавливается.
— Ну что ты там копаешься?
Хлопает дверца, раздражённый голос женщины приглушён. Девочка послушно сползает с сиденья, оказывается на свету. Поднимает голову.
У неё лицо Анаис с неизменной еле заметной улыбочкой маленького Будды.
Камера надвигается на стекло машины, залитое дождём.
*
смена кадра
*
Залитое дождем оконное стекло. Вид на ночной город сверху, с уровня пятого-шестого этажа. Огни реклам, строчка фонарей вдоль дороги.
У огромного окна стоит Воображала. Смотрит на мокрую улицу. Её лицо смутно отражается в тёмном стекле. Огни расплываются, сливаясь, отражение становится отчётливым. Оно еле заметно улыбается, не размыкая губ. Ярко-рыжие волосы гаснут, не отражаясь, светлое личико в стекле обрамлено сгустившейся темнотой. Стекло затуманивается — Воображала дышит на него, протягивая по чёрному фону непрозрачную серую полосу. Пальцем рисует на ней три флажка в ряд. Серая полоска быстро тает, нарисованные флажки пропадают, вновь проступает отражение. Слишком светлое лицо, слишком тёмные и аккуратные волосы. Воображала снова дышит на стекло, и на туманной полоске проявляются нарисованные ранее флажки. Воображала стирает их рукой. Говорит вполголоса:
— Конечно, не смогу! Ты прав. Я никогда не смогу перестать верить в свою исключительность, хоть тресни. Да и никто бы не смог. Это как с плаванием или ездой на велосипеде: если один раз научился, то уже не забыть. Надо иначе.
Она щёлкает пальцами, и на них оранжево-синим цветком распускается неоновая бабочка. Шевелит светящимися крылышками, переливается. Воображала смотрит на неё задумчиво, голос её тих:
— Я пыталась им объяснить, что я тут ни при чём… что они и сами всё это могут. Стоит только поверить. По-настоящему поверить. Но они не верили. Теперь я думаю — хорошо, что они мне не верили. Представляешь, что было бы, если бы они всё-таки смогли? Только они одни, пока другие не могут. Ж-жуть… Нет, всё-таки хорошо, что у военных так туго с верой, даже с верой в себя самих. Если уж делать— то всем. Иначе нечестно…
— Счастья для всех и даром, и чтоб никто не ушёл? — Врач лежит на боку, подперев голову рукой, смотрит на Воображалу снизу вверх, голос ехиден. — Ню-ню…
Воображала смотрит на бабочку. Бабочка машет крылышками — ритмично, словно танцуя. Вображала протягивает бабочку Врачу:
— Держи!
С пальцев её срывается сине-оранжевый лучик, ударяет в поднятую Врачом ладонь. Сжимается в шарик, расправляет сине-оранжевые крылья. Врач смотрит на бабочку недоумённо, потом переводит взгляд туда, где
У окна никого нет, рамы открыты, ночной город внизу — нерезко и мутно, словно его затягивает туманом. Врач с размаху налетает на стену — окно не настоящее, оно просто нарисовано на белой штукатурке. Слой побелки с рисунком осыпается, оплывает. Врач стоит лицом к сплошной бетонной стене.
Лязг открывающейся двери. Врач, почти не шевелясь, поворачивает голову в сторону вошедших. На лице его — усталая и удовлетворенная гордость человека, только что с успехом выполнившего трудную работу.
*
смена кадра
*
Воображала идёт по ночному городу. В мокром асфальте отражаются неоновые иероглифы реклам. Набережная, мокрые деревья, ажурные решётки. За мостом и домами, мельком — Эйфелева башня. На мосту — широкие стеклянные двери, не ведущие никуда — за ними всё тот же мост.
Воображала легко толкает их, входит в ярко освещённую станцию канатной дороги. Поскрипывая, движется трос, увозя в темноту пустые сиденья. Воображала садится в одно из них, её медленно выносит в ночь. Небо впереди светлеет, очерчивая контуры гор. Светает. Воображала закрывает глаза, встречный ветер ерошит светлые волосы, треплет флажки над тросом.
Три флажка морской сигнализации.
*
смена кадра
*
Настенный коврик с котёнком. Над ковриком — три флажка. Звонит телефон. Он красный, блестящий, стоит на маленьком столике. К столику подвинут стул, Анаис стоит коленками на сиденье и ставит на красный пластик аккуратные чёрные горошины тушью.
Телефон звонит.
*
смена кадра
*
Воображала, закрыв глаза, прислонилась к стеклянной стенке таксофонной будки. Лицо бледное, мокрые волосы прилипли ко лбу, на макушке медленно тают снежинки. В трубке слышны гудки.
Воображала вешает трубку.
Хлопает дверь. Быстрые шаги. Конти хватает телефон — красный, в чёрные крапинки:
— Алло! Тори?! Тори, это ты?!..
В трубке гудки. Анаис еле заметно улыбается, рисуя алые горошины на черном столике.
*
смена кадра
*
Воображала идёт по стеклянному коридору. Зеркальные плиты под ногами. Анфилады распахивающихся дверей. Ветер.
Вереница разных залов — то заполненных музыкой и людьми, то пустых и гулких. Обрывки маршей, вальсов, рока, чёткий стук метронома. Каждый раз за каждой дверью — что-то новое: индийская свадьба, бразильский карнавал, торжественная месса в католическом соборе, салон взлетающего самолета.
Воображала идёт по проходу между пассажирскими креслами самолёта. Открывает дверь в кабину пилотов.
За дверью — кабинет. Книжные полки. Окно. Маленький телефонный столик — чёрный, в крупный алый горох. Рядом с ним, лицом к окну — Конти. Он оборачивается:
— Тори?!
Воображала отшатывается, дверь перед ней захлопывает порывом ветра. Рванувшийся вперед Конти распахивает её почти в то же самое мгновенье.
За ней — коридор второго этажа.
С лестницы за ним наблюдает Анаис.