Воля под наркозом
Шрифт:
Не знаю, зачем мне Катя все это рассказывала. Может, ей впервые предоставилась возможность выговориться, излить душу и сделать это безнаказанно. Препарат, который мне дал Колобок, тоже, надо полагать, сыграл не последнюю роль, – Катя все чаще зевала, а движения ее стали уже не такими легкими и ловкими, как несколько минут назад. Будь я в другой ситуации, возможно, сильно засомневался бы в том, что она говорит, но сейчас от ее слов меня бросало в дрожь.
– Более того тебе скажу, уважаемый Михаил Александрович большинство своих экспериментов, проведенных в этих стенах, старательно записывал на пленку. Я на днях просмотрела на досуге несколько
Катя подошла, держа в руках шприц, наполненный прозрачной жидкостью, и ватный шарик.
– Э, э! Погоди-ка! – сказал я. – Раз уж мы тут так разоткровенничались, скажи, так за что Мишку-то? Это ж твоя работа?
Она ногой подвинула стул ближе к моему креслу, села на край.
– Скажем, не только моя, но это не важно. Да что ты так разволновался, скажу, чего уж там. У Михаила Александровича совесть внезапно проснулась, может, сон какой плохой увидел. В общем, приехал однажды и заявил, что намерен бизнес прикрыть, а потом, может, и во всех грехах покаяться. Ну, мы его кое-как скрутили и… Только больно прыткий оказался, удрал, не дождавшись завершения. Так что суждено теперь некогда гениальному ученому Колесову до конца своих дней вести растительное существование.
Катя заразительно зевнула, протерла мне вену, в воздухе запахло спиртом. Я попытался увернуться от иглы.
– Ну-ну, не дергайся. Больно не будет, разве что немного. Оглянуться не успеешь, уже будешь как новенький. Обещаю с тобой заново познакомиться. Интересно, как отнесется ко мне новый Ладыгин?
Я ощущал, как препарат, введенный Катей, заструился по венам. Катя понаблюдала за моей реакцией, отложила пустой шприц.
– Ну что, поехали?
Она зашла за кресло, послышался щелчок, еще один. Я прислушался к своим ощущениям. Пока препарат действовал как слабый наркотик, заставляя меня разом испытывать букет противоречивых чувств.
– А я думал, ты мне зубы заговаривать будешь, – признался я заплетающимся языком.
– Обязательно, – пообещала Катя откуда-то из-за спины. – Но это позже. Здесь точность нужна, как у нейрохирурга. Слова – великая сила, но одними словами точности не добьешься. Мне нужен определенный Ладыгин, без побочных эффектов и неожиданностей.
Раздался следующий щелчок, моя голова внезапно наполнилась шорохом, сухим потрескиванием, постепенно сливающимся в один тонкий протяжный звук. Мне вдруг стало страшно. Все остальные эмоции отошли на второй план, а затем исчезли вовсе. Смертельный, животный ужас наполнил все мое существо, заставил трепетать каждый нерв, каждую клеточку. В голове что-то засвистело, и это пугало еще больше. Свист становился все выше, выше, пока почти не перестал быть слышен.
Дальнейшее плохо сохранилось в моей памяти. Оглушенный, я почти ничего не воспринимал из происходящего. Помню только, что увидел вдруг Катю, выглядывающую в дверь, как потом она сидела прямо на полу и говорила по телефону. Я, кажется, что-то кричал, а она на меня даже не смотрела, номер набирала, говорила, опять номер набирала.
Глава 20
Когда я очнулся, то все еще сидел в кресле, очевидно, вынуть меня из него оказалось не так-то просто, а кто-то чувствительно хлопал меня по щекам. Я с трудом разлепил веки. Увидев перед собой черное лицо, чуть было не закрыл глаза снова, потом сообразил, что это не галлюцинация, а всего лишь маска с прорезями для рта и глаз.
– Эй, мужик, ты в порядке?
– Да, – сказал
– Э, э! Мужик!
Добрый самаритянин в маске влепил мне еще пару пощечин, ненавязчиво объяснив таким образом, что глаза лучше держать открытыми. Понял, не дурак.
Небольшая комната до отказа была заполнена людьми. Одни из них были в масках, другие почему-то нет.
Катя все еще сидела на полу, ко всему равнодушная, лицо ее было белым, а рука все еще сжимала телефон. Кто-то ее довольно бесцеремонно поднял, телефон выскользнул и с грохотом упал на пол. Катя даже не взглянула на него, ее повели к двери, на пороге она обернулась и посмотрела на меня.
Потом я часто думал, почему она не попыталась сбежать. Вспоминал, как она зевала и медленно, неуверенно двигалась. Вероятно, препарат, который я подлил ей в кофе, хоть и с опозданием, но все же немного сработал. Оттого, наверное, она и не сделала попытку ускользнуть, хотя время у нее еще было. Когда я об этом думаю, то почему-то чувствую себя виноватым, хотя, казалось бы, наоборот, должен гордиться.
Я опять потерял сознание, а в себя пришел уже на больничной койке.
Что это была за больница, осталось для меня загадкой. Тоже какая-то «специальная». Персонал больницы упорно отмалчивался, а на вопросы отвечал уклончиво или не отвечал вообще. Перед выпиской я получил настоящий больничный лист с диагнозом «пневмония», был усажен в кузов «Скорой помощи» с окнами, плотно занавешенными металлическими жалюзи, и доставлен домой на Смоленский.
Руководство клиники о моей внезапной болезни было предупреждено вовремя и отнеслось к сему факту с глубоким сочувствием. Сочувствие это приобрело формы поистине катастрофические и для меня несколько обременительные после того, как Борис Иосифович Штейнберг самолично наведался в терапию и во всеуслышание заявил:
– Ты, Ладыгин, это, беречь себя надо. Уверен, что совсем здоров?
Я с почтением кивнул.
– Тогда ладно, работай. Но если что – прямо ко мне, не стесняйся. И чаю с коньячком, а лучше с малиной. Ну, будь здоров.
Я опять кивнул и пробормотал:
– И вам того же, Борис Иосифович.
Чехов к моей болезни отнесся с привычным цинизмом:
– Пневмония, говоришь? Это что же, воспаление легких? Ну, хорошо, что не мозга.
Чехов тоже попал в больницу. Правда, не в специальную, а в самую обычную. По иронии судьбы он оказался в соседней палате с потерянным Колей Кругленьким.
А случилось это так. Встретившись со своим «школьным приятелем», полковник вкратце посвятил его в наши проблемы и договорился еще об одной встрече через два часа. «Приятель» за это время должен был у кого-то что-то спросить, кому-то что-то шепнуть и кое-что подготовить для Чехова.
Сам Чехов решил это время потратить на визит к Тарасову. На звонок в дверь никто не отзывался. Помявшись некоторое время на лестничной площадке, Чехов воспользовался отмычкой, которую, в связи с частыми посещениями трансформаторной будки и общей неспокойной ситуацией, таскал последнее время с собой.
Вскрыть дверь полковнику удалось быстро и без шума. Первое и единственное, что он увидел, переступив порог квартиры, был Тарасов, мирно посапывающий в кресле. Больше Чехов не успел ничего увидеть, так как получил сильнейший удар по голове «тупым и твердым, вероятно, металлическим предметом», в результате чего и оказался в больнице.