Воля небес

Прозоров Александр Дмитриевич

– Чего это он? – шепотом спросил Илья.

– Разве ты не заметил? – ответил епископ Антоний. – Старший брат нашего государя только что принял крещение. А раз он православный, то отныне у него больше прав, нежели у Иоанна Васильевича, быть царем всея Руси. Причем все шесть человек, которые об этом знают, находятся здесь. На месте государя я бы приказал немедля заколотить в этой часовне все окна и двери и поджечь ее со всех четырех сторон!

– Не искушай меня, святой отец!

– Прости… Государь… – подавился словами епископ.

– То

не твоя вина. Я вышел, дабы остаться наедине с Господом и спросить его, как надлежит поступить мне ныне? И первым, что я услышал, стало то, что брат мой Симеон отныне более достоин царствия земного, нежели я. Я бы склонился перед тобой, брат. Но прости, болят кости. Не позволяют. Отныне ты должен стать правителем русских земель по праву старшинства.

– Нет-нет, брат! – кинулся к царю Симеон и взял его за плечи. – Не для того я принимал крещение, чтобы корысть в вере православной искать. Ты государь, и иной царству сему не потребен! Живу под покровительством твоим, и благ иных мне не нужно. Пред тобой склоняюсь, брат. Ты государь!

И новообращенный действительно опустился на колено.

– Да будет так, – согласился Иоанн. – Идем, брат. В новой жизни своей отстоишь рядом со мной первую свою литургию.

– Слава богу, – облегченно выдохнув, несколько раз торопливо перекрестился Антоний, едва за царственными родичами закрылась дверь. – А ведь стрельцы были уже здесь, рядом. Пальцами щелкнуть оставалось.

– Ты опять выдумываешь, Софоний! – покачал головой Басарга.

– Может, и выдумываю… Но я бы сейчас выпил.

– И я бы тоже, – неожиданно громко сглотнул боярин Годунов.

* * *

В свое поместье Басарга возвращался уже один. Новики дружной стайкой выпорхнули в самостоятельную жизнь – в мир какой-то новый, незнакомый. В мир, где говорят не об урожаях, а о кузнечных мельницах и литьевых формах, не о луках, а о казеннозарядных пищалях и длинноствольных пушках с отметками для точной прицельной стрельбы, не о тягле и барщине, а о единых шаблонах для стволов и ядер и о теплоте угля…

Одни воспитанники ушли – другие подрастали, еще большим числом, причем многие были из крестьянских семей. Надо сказать, зубрить таблицы астролябий, законы исчислений чисел и размеров, разбираться в искусстве управления парусом и воздействии лечебных зелий нравилось далеко не всем. Очень многие смерды забирали своих сыновей, едва только те узнавали начала счета и письма да получали простенькие навыки владения мечом и рогатиной. Чтобы землю пахать да рыбу ловить и того хватит. Иные, заскучав, уходили сами.

Однако примерно один из десяти упрямо познавал и псалтырь, и правила заряжания пищали, и место замков в арочной кладке, и тонкости резни на саблях. И если привозимые из большого мира «сироты» учились от безвыходности – куда им было из приюта деваться? – то эти занимались тем же самым, почитай, добровольно.

Но больше всего подьячего пугало то, что среди «зубрилок» оказалось и несколько девочек. Хотя

им-то все это зачем – было и вовсе непонятно?

Начав дело, Басарга уже не мог его бросить, не доведя до конца, – не привык к такому безобразию. Но разве может окончиться воспитание детей? Старшие сыновья вышли в большой мир – но младшему сыну Матрены только-только третий год исполнился. Да и не один он подрастал – пару «сирот» каждый год столичные паломницы возле обители «находили»…

Приют затягивал. Подьячий в очередной раз его расширил, повелел срубить возле дома крыло для паломниц. И тех, кто мощам Варфоломея Важского приезжал поклониться, и тех, кто сирот, когда-то найденных, навещал и вклады делал. Причем иные из тех, кто детей навещал – мощам тоже кланялись. А те, кто кланялся мощам, – сирот искренне побаловать желали. Как тут одних от других отделить? И нужно ли?

Странноприютный дом привлекал новых паломников и новые вклады. И детей тоже стало больше. Одно тянуло другое.

Басаргу пугало то, что у него начали все чаще и чаще просить благословение, ровно у подвижника какого-то святого. Хуже того, когда они вместе прогуливались с епископом Антонием, то благословение чаще просили у него, а не у священника.

Страна наслаждалась мирной жизнью, и государь не тревожил слугу своими поручениями.

По весне навестившие поместье бояре Пушкарского приказа привезли Леонтьеву в подарок хитрую пищаль на станке, и не очень тяжелую, и столь удобную, что один человек легко мог управляться; и два десятка сабель, покрытых красивым узором. От имени всех Тимофей сказал, что не может быть витязю большей удачи, нежели получить свой первый клинок из рук Басарги. И посему – пусть у других появится такая же возможность.

Матрену мальчишки забрали с собой – поместьем перед матерью похвастаться. С ними и старшие воспитанники уплыли: своими глазами посмотреть и руками пощупать, как на деле пушки льются и бердыши отковываются. Словно по уговору – на той же неделе из Александровской слободы приехала соскучившаяся Мирослава. Привезла известия о том, что Симеон женился на княгине Анастасии Милославской и бродят слухи, что он брат царю, да еще и старший; что царевич Федор влюбился в племянницу постельничего Ирину, да так рьяно, что даже обвенчаться с нею тайно пытался, токмо не получилось, кто-то любовников отцу выдал.

И коли так и далее пойдет – то быть в приюте сироткам еще и из рода Годуновых.

Сказывала, что султан османский посадил в Польше наместником некоего Батория из земель своих валашских, что о пирате Карсте Роде известия дошли, будто тот в узилище у датского короля томится, и Иоанн даже грамоту грозную отписал, дабы союзник его, король Фредерик, ущерба воеводе царскому не чинил и отпустил восвояси. Что сам государь плох зело, на боли постоянные жалуется и по немощи своей о женитьбе больше не думает и даже сказывает порой, что от престола отречься желает. И еще много слухов принесла – важных и не очень.