Воля и власть
Шрифт:
Василий Услюмов во время ордынский замятни [108] был в Сарае и видел своими глазами все совершившееся и едва не погиб при этом!
Едигей увел на Русь едва не все войска, и Тохтамышев сын, посланный Василием, усмотрев сию ослабу, не замедлил ею воспользоваться.
Мело. Низко над землю, засыпая юрты, несся с тоскливым пением серо-синий колючий снег. В морозном тумане едва проглядывали сквозь вьюгу приплюснутые тела юрт и стада сбившейся в кучу скотины. Василий как раз выехал с русского подворья к ханскому дворцу, когда почуял беду. Во вьюжном тумане замелькали мохнатые воины,
108
…в о в р е м я о р д ы н с к о й з а м я т н и… – замятня – усобица.
Он понял враз, кто напал и почему, и пока те громили торг, поскакал опрометью, уйдя дорогою от брошенного аркана и двух пущенных ему вослед стрел, спасать Керима, в юрте коего был еще с утра. Выскакал за город. Мало что различая в тумане, так залепляло лицо снегом, с трудом обнаружил Керимову юрту. Тут еще и не ведали ничего. С трудом уговорил приятеля, не ввязываясь в драку, переждать с дочерьми на русском подворье. Старуха мать со старшей женой отказались трогаться с места.
– Овец порежут, коней отгонят – помирать станем! Кому мы, две старухи, нужны!
Уже на подворье, куда пробирались задами, минуя бесконечные плетни и дувалы, вызналось от прибывшего вестника остальное: цесаревича, оказывается, обманул проводник, выведя не к ханскому дворцу, а к торгу (то ли обманул, то ли запутался в тумане, но заплатил за это головой). Булат-Салтан успел собрать неколико дружины и теперь отбивается, а на Русь, к Едигею, послал отчаянного гонца с письмом, мол, приходи и спасай!
Теперь что ж? Василий с трудом обмысливал сказанное, не решив еще для себя, что лучше: чтобы Булат-Салтан усидел или погиб? И тогда погибнет Едигей, заклятый враг Тохтамышевых сыновей, что нынче громит его родину? Но добры ли будут до Руси и они, коли захватят ханский престол?
В углу грудою тряпья, замотав лица до глаз, сидели Керимовы дочери с младшей женою и младенцем. Керим сидел потерянный, не похожий на себя, на лавке, слушая почти не понятную для него русскую молвь споривших друг с другом мужиков.
– Где же хан? – вопросил Василий гонца. Тот махнул рукою:
– В степи! Ускакал! Свои, дак не выдадут!
– Нас-то цесаревич твой не выкурит отсюдова? – тяжело и прямо вопросил, глядя исподлобья, Степан Ворыгин, ключник русского подворья. Гонец глянул исподлобья, перевел плечами, смолчал. Скоро поспела каша и уха из волжской рыбы. Сели за стол. «Убеглым» – Кериму с домашними тоже налили мису ухи, отломили хлеба.
– Етот, твой друг, Булат-Салтанов холуй, что ли? – вопросил Ворыгин.
– Не! В Шадибековой Орде был. Я ево и спас. А до того – у меня служил в сотне! – Степан усмехнулся криво:
– Теперь-то на Москве служишь?
– На Москве! – кратко отмолвил Василий, отметая гадкий намек. Ели молча. Надо всеми висел клятый вопрос – сунутся ли татары сюда?
– И как ты – на Руси? – вопросил вновь Ворыгин, отлагая ложку, которую облизал, прежде чем сунуть за голенище.
– Брат у меня там. С семьей. Не ведаю – живы ли, – отозвался Василий и добавил, помолчав, чтобы все уж разом стало ясно и более к нему не цеплялись: – И жена! Вот, еговая дочь! – Степан присвистнул, понял. Не утерпел все-таки сказать: «Ты как словно наш князь какой, на татарке женат».
– Ну, до князя… – Василий отмахнул рукою, прекращая зряшную молвь. Приходило ждать, и даже подать весть на Русь нынче, до возвращения Едигея, нельзя было.
Он
Иван отвернулся, смолк. Ему, воину, тяжело было баять о таком… Не уберегли… И он, Иван, не уберег! Сколь людей увели! В Островом почти не осталось народу! Выкупит князь, ай нет, поди знай! А погибло сколь! Теперь по всем дорогам мертвяки, вытаивают из снега, дак страшно и посмотреть-то на их… Он зло сплюнул. Громким голосом выругал мужика, не по-годному сгружавшему бревна.
– Поснидашь? – Василий молча кивнул. Иван поставил времянку на дворе из тонкотья, с печкой, слепленной абы как, посередине избы. И столом служила широкая доска, положенная на две бочки, да и сидели на досках, а спали, вповалку, на полу, на ворохе сена и лапнике, прикрытом рядном, все вместе, мужики и бабы – не до того было!
– К осени поставлю терем! – говорил Иван, в очередь черпая деревянной ложкою щи. – Коней сберегли, то дорого!
– А твой, старший, Иван?
– Иван Иваныч-то? Тоже едва к татарам не угодил, вздумал пробиваться в город, я с костра узрел, отокрыли ворота, уж вырвался сам, обеспамятев, кмети за мной. Едва живого отбили! Думал – не выживет!
– Где ни то сейчас?
– В дружине, у Боровицких ворот, в стороже стоит. К вечеру должен прискакать. Руки, ноги целы… Я уж молился, старый дурак, – Господи, мол, возьми меня, а сына моего сбереги!
– А младший в Царьграде?
– Там! Добро, не зрел всей етой беды… Почто вот люди не могут никак добром, и на-пади!
– Не могут! – эхом отозвался Василий, думая о своем и прикидывая, что скажет Лутоне, чем утешит.
Жизнь налаживалась, жизнь шла, несмотря ни на что.
От икон в этом году во многих местах струились миро и кровь.
Джелаль эд-Дин, не сумев одолеть Булат-Салтана, по слухам, ушел к Витовту, в Киев, подобно своему отцу. Все повторялось! Повторялось, как в дурном сне.
Глава 33
Юности не с чем сравнивать. Все увиденное – впервые. Еще нет привычки связей, знакомств, как у бывалого торгового гостя, что и красоты природы перестает замечать порой, и обычаи чужие до того становятся ведомые ему, что и не помнятся после. Мало кто из купцов сохраняет свежесть взгляда, чтобы запомнить и рассказать при случае. А чтобы записать, как Афанасий Никитин о своем хождении в Индию, – и того менее!
И нет той беды в юные годы, что бывает, когда неизвестно допрежь, видишь во второй раз. Опять же – сравнивать не с чем! Для Сергея давние рассказы отца, раковина, привезенная из далеких земель, да братина, да истертый ковер, купленные когда-то в Цареграде, – вот и все, что было известно и руками потрогано, так сказать, из того неведомого, что лежало за гранью ежедневно зримого мира. А тяжелая дорога «водой и горой» сквозь степи, населенные шайками речных и полевых разбойников, только прибавляет очарование неведомому.