Вольный каменщик
Шрифт:
— У него какое-то дурацкое заседание.
В эту минуту Егор Егорович отрезал жизнь прошлую от жизни предстоящей.
* * *
При очень бледном и дрожащем свете дописаны на печатном бланке торжественные и банальные слова. Затем на взрослом человеке начал истлевать пиджачок, за ним обувь и рубашка. Человек снизился, сморщился, замкнул глаза, превратился в комочек и запутался в материнской пуповине.
Счёт времени приостановился. В недрах земли спало зерно с истлевшей оболочкой. Земля делала свой обычный
— Привратник, отопри, впусти меня! Если ты не отворишь двери — я выломаю её, я разобью запоры, уничтожу порог! Я выведу мёртвых, чтобы они пожрали живых, — и среди живых умножатся мёртвые!
Привратник сказал:
— Подожди, повелительница, я доложу о твоём приходе царице Алату!
Он ей доложил:
— Это Иштар, твоя сестра.
— Впусти её, соблюдая древний обычай!
Широко распахнув двери, привратник впустил богиню Иштар, сняв с её головы корону.
— Почему ты снял мою корону?
— Входи, повелительница: таков закон Алату.
У второй двери он снял с неё серьги, у третьей — ожерелье. Так снял все её драгоценности, и на последнем пороге он отнял у богини пояс стыдливости.
— Почему ты снял мой пояс, привратник?
— Входи, повелительница: таков закон Алату.
Увидав Алату, Иштар хотела броситься на неё, но царица теней приказала своему служителю Намтару:
— Возьми её, запри в моем дворце и напусти на неё шестьдесят болезней:
болезнь глаз на её глаза,
болезнь ног на её ноги,
болезнь сердца на её сердце…
С той поры, как Иштар сошла в страну, из которой нет возврата, на земле замерла жизнь: бык не покрывал коровы, осел — ослицы, и человек не нисходил до служанки.
Человек спал отдельно.
Отдельно спала рабыня.
* * *
Ждать пришлось долго. Глаза Егора Егоровича присмотрелись к полумраку. Было, конечно, очень любопытно, но нестрашно: мишура явная. Скелет не настоящий. Из надписей страшна:
«Ты сам таков будешь».
Егор Егорович решился посмотреть, что в вазах: в одной оказалась самая обыкновенная поваренная соль, крупная, грязная и влажная, на дне другой вазы — пропылившийся жёлтый порошок. Мимо запертой на ключ двери шаркали ноги: рядом с этой комнатой была уборная. Двое, проходя, громко разговаривали:
— Если рано кончится — в белот сыграем?
— А ты на агапу не останешься?
— А ну её!
Егору Егоровичу хотелось курить, но он не знал, можно ли. Как будто нехорошо! Подняв глаза — увидал форточку. В гимназические годы куривали в уборной в форточку. Когда ключ в двери повернулся, Егор Егорович вздрогнул. Вошёл тот же человек, который запер его в комнатке:
— Написали?
— Написал, да не знаю, правильно ли.
— Это все равно. Я это возьму, а вы пока снимите пиджак и башмаки. И воротничок отстегните. Вот тут одна туфля. Я вернусь и вам объясню. Носки тоже снимите.
* * *
К
— Царь, с той поры, как Иштар сошла в край без возврата, жизнь на земле остановилась: бык не покрывает коровы, осел — ослицы, и мужчина не входит к рабыне: он спит отдельно, и отдельно спит женщина.
И тогда царь создал женственного Атсушунамира и приказал ему спуститься в край без возврата:
— Перед тобой распахнутся семь дверей, и ты предстанешь пред лицом Алату.
Увидав женоподобного вестника, Алату укусила свой палец:
— Иди прочь, Атсушунамир, или я тебя зачарую. Ты будешь пить сточную воду городов, ты будешь питаться их пылью и мусором, и твоим жилищем будет тень, бросаемая их стенами.
Но именем богов Атсушунамир потребовал открыть источник живой воды, и Алату приказала служителю Намтару вывести Иштар из дворца, опрыснув её живой водой.
И при выходе её привратник:
у первой двери возвратил ей пояс стыдливости,
у второй двери — кольца и браслеты,
у третьей — опояс, украшенный родильными камнями,
у четвёртой — украшения груди,
у пятой — шейное ожерелье,
у шестой — её подвески,
и у седьмой двери он возложил венец на голову богини Иштар.
* * *
Его вели под руку с повязкой на глазах, и никогда ещё он не казался себе таким неуклюжим и смешным. Может быть, напрасно он, почтённый и пожилой человек, согласился быть участником забавы. Он не знал, нужно ли улыбаться для сохранения достоинства, или это неуместно; и в то же время его нервы были напряжены.
Когда они остановились, его водитель грубо застучал кулаком в дверь, и Егору Егоровичу опять захотелось снять глупую повязку, извиниться и уйти.
Что-то щёлкнуло, донёсся голос неестественного тона, спутник Егора Егоровича назвал его, затем Егора Егоровича подхватили, пригнули ему голову, так что верёвка неприятно защекотала шею, потом подтолкнули в спину, и, шлепая туфлей на босой ноге, он смиренно отдался на чужую волю.
Дальше было почти страшно, так как он боялся оступиться и упасть. Пол подымался и опускался, ноги запинались о неровности. Он плохо разбирал слова, которые говорились для него напыщенным тоном. Зачем-то ему едва не опалили лицо, затем велели пить горечь, оказавшуюся красным вином ordinaire[50], кисловатым и терпким, потом было слышно, как точат ножи, и на минуту Егору Егоровичу пришло в голову, не попал ли он действительно в скверную переделку и не окончится ли все это для него печально. Когда наконец с его глаз сняли чёрную повязку, он стоял совсем ошалелый и потный и, часто моргая, растерянно переводил глаза от кинжала у сердца к возвышенью комнаты, которое казалось ему ослепительно светлым.