Вольные города

Крупняков Аркадий Степанович

— Я те дам — за ноги,— спокойно произнес Грицько-черкасин и сунул под нос матросу дуло пистоля. Ватажники окружили мо­ряков, оттеснили их.

А город кипел. Народ собирался около домов богатых, врывал­ся во дворы, ломал окна и двери. У дворца второго масария, бан­кира Фиеоко, собралась огромная толпа. Более всего было жен­щин из предместий. Большие железные ворота со скрипом раска­чивались под напором человеческих рук, но не поддавались. Несколько мужчин бросились за бревном, чтобы им, как тараном,

разбить замки. Женщины вздымали руки к окнам дворца и кри­чали:

— Мы пухнем с голоду, а они жиреют!

— Кладовые от снеди ломятся!

— Хлеба! Хлеба — голодным!

Кто-то поднял с мостовой увесистый камень и метнул его в ши­рокое окно. Брызнуло цветными осколками венецианское стекло. Кто-то протяжно взывал:

— Бе-е-ей!

Толпа раздалась, пропуская людей с бревном. Заухали гулко удары. Ворота, не выдержав мощного напора, распахнулись, и лю­ди, словно полая вода весной, что рвет и ломает все на своем пу­ти, хлынули во двор. Затрещали обитые медью и бронзой двери, качнулись внутрь, сорвались с петель и упали в коридор. Топая по створкам, люди неслись через вход с криками:

— Рви горло кровопийцам!

— Берегись, большебрюхие!

А на дворе толпа неистово орала:

— А-а-а-а!

Всюду, на тихих улочках и на широких площадях, народ. Го­род горит. Из окон каменных домов вырываются снопы желтого пламени и взлетают к небу вместе с дымом, гудя и потрескивая.

Группы людей бегают по мостовой, орут невесть что, кто-то ко­го-то бьет, кто-то что-то тянет. То тут, то там слышится:

— Смерть паукам! Виват популюс!

По улицам стелется дым пожарищ.

СЕМЯ РАЗДОРА

Три дня осаждают крепость. Три дня Кафа во власти народа. Сокол, Ивашка и Семен Чурилов не уснули в эти дни ни на минуту. Да и ватага третьи сутки на ногах.

Со стороны слухи идут тревожные. Говорят, хан Менгли-Гирей послал вдогонку своему войску, ушедшему в набег, приказ вер­нуться. Из Львова перехватили гонца. Андреоло ди Гуаско нанял для консульства пятьсот шляхтичей, ведет их на Кафу, и будто через месяц жолнеры прибудут на место.

У Сокола на душе неспокойно. Ватажников вроде было много, когда жили они в куче у Черного камня, а теперь разослал их во все концы города, и словно бы нет ватаги. Растворились люди сре­ди горожан.

Рыбаки в море не выходят, ждут, когда появятся покупатели на рыбу. А покупателей нет, рынки пустуют. Не работают и наем­ники, к кому наниматься — неизвестно. Мастеровые тоже забро­сили свои дела. Люди подкормились в богатейских подвалах, сде­лали кой-какой запасец и живут пока. Ждут, когда объявится вольная власть.

Вечером третьего дня атаман, Ивашка, Никита и Семен Чури- ловы собрались на совет. Позвали Федьку Козонка, Кирилла и Грицька-черкасина.

Стали думать, как дальше быть.

— Завтра же торговлю начинать надо,— заговорил Семен,— рынки открыть, лабазы.

— Нужно бы с народом тутошним договориться.

Ты, Кирилл, иди к рыбакам. Тебе, Грицько, придется с наемниками поговорить, а Федька сходит к мастеровым. Поняли?

— Я понял, атаман,— ответил Грицько,— только как я с наем­никами балакать буду? Языка ихнего не знаю.

— А где этот чертов Ионаша? — спросил Ивашка.— Уж не уби­ли ли его? С первого дня не вижу. Найди его, Грицько.

Нет, не убили Ионашу. Как только загудел над городом набат, кашевар вскочил на первую попавшуюся лошаденку и ускакал в Солхат, к хану. Менгли-Гирей выслушал шпиона со вниманием и приказал скакать обратно в Кафу, пробраться в крепость и помо­гать консулу. Хан о полонений ватажников мысли не оставил. Дал Ионаше строгий наказ — следить за Соколом. Как только воины консула почнут брать верх, а ватажники будут разбегаться, ата­мана укараулить одного, поймать и привезти в Солхат. Тогда Мен- гли попытается подкупить Сокола и с его помощью всю ватагу заковать в цепи. Если это не удастся, хан пошлет в горы Ионашу, тот соберет ватажников и поведет их на выручку атамана. Пове­дет туда, куда укажет хан, а там доблестные сераскиры Джаны- Бека сделают свое дело.

Ди Кабела тайно впустил ханского посланника в крепость, провел в свою комнату. Ионаша сказал консулу, чтобы тот дер­жался в крепости самое большее неделю. Через семь дней хан соберет войско и вступит в Кафу.

— А до того дня хан повелел вам следовать моим советам.

— Я слушаю тебя, посланец хана,— сказал консул.

— Да будет вам известно, что я почти все лето жил у Сокола и он мне верит. Я сегодня же уйду в город и буду посылать вам через верных людей вести. А пока скажите мне: много ли в кре­пости вина?

— Вина? А зачем оно тебе?

— Все до капли надо отдать трактирщику Батисто. Пусть он открывает свою таверну и отдаст вино даром. Мятежники каждый день должны быть пьяны. Я слышал, у вас много красивых жен­щин— пусть они идут в город. В крепости хоронятся многие бога­тые горожане. У них, наверное, есть тайные подвалы с вином. Узнайте и прикажите открыть. Когда люди пустятся в пьянство и разгул, я брошу в их сердца семя раздора.

Ди Кабела позвонил в колокольчик.

— Позови ко мне Батисто,— сказал он вошедшему слуге.— По­том собери всех музыкантов, разыщи моих танцовщиц, и пусть они придут все сюда. Позднее пошли ко мне масария Феличе. Иди.

На следующий день гонцы, разосланные по городу, объявили, что власть в Кафе перешла к Совету Двенадцати. Первый указ Совета документально объявил Кафу вольным городом, а всех кафинцев вольными людьми.

«Отныне,— говорилось в указе,—каждый человек может ходить в городе в любое время дня и ночи, вольно продавать сделанное им или выращенное им. Скорее открыть лавки, лабазы, рынки и про­давать там все, окромя живого товару, сиречь рабов и невольни­ков. А еще открыть трактиры и прочие людные места...»