Вольные города

Крупняков Аркадий Степанович

...Через три дня Ивашка сказал атаману:

— Не пора ли круг созвать? Скоро Семен Чурилов уедет. При нем бы поговорить с ватагой надо.

Сокол сказал «добре», и на следующий день после полудня объ­явлен был круг.

На поляне народу — яблоку негде упасть. Приоделись ватаж­ники в новую одежонку. У многих на головах каски с перьями, как у кафинских стражников. Пояса у всех, и на каждом висит сабля или шпага. Ожили, отдохнули — шумят.

Атаман вышел на середину тихо, неожиданно. За атаманом встали Ивашка и Семен Чурилов, рядом трое котловых: Кирилл с Днепра, Грицько-черкасин и Федька Козонок.

— Открываю

круг, други мои! — громко сказал атаман.— Дав­но мы с вами совет не держали, а потолковать больно надо.— Василько помолчал немного и уже тише и спокойнее заговорил:

— Вспоминаю я, ватажники, как мы весной из цепей мечи ко­вали, как о волюшке-вольной думали. Было нас мало тогда, а ору­жия так и совсем не было. Зато злости в сердце было столько — на татар с голыми руками полезли бы, за свободу зубами горло рвать были готовы. Теперь ватага выросла. Мечи, сабли, шпаги — у каждого. У иных вон пистоль да мушкеты. Теперь мы — сила! И я хочу спросить вас, ватажники, отчего при этой-то силе речей у нас про свободу, про судьбу свою не слышно. Может, я один по­винен за всех думать?

— Не с того начал, атаман! — крикнули из толпы.

— Про волю не меньше тебя думаем!

— Дальше слушайте. Впереди слово ваше. Был я на той не­деле в Кафе, посмотрел, как люди живут. Хоть и говорят, что го­род тот торговый да вольный, одначе простому народу в нем ды­шать совсем не дают, а насилью и поборам конца нет. Только лю­ди там не ждут, когда богатеи совсем их задушат,— собираются всех жирных поубивать, дворцы и храмы ихние дымом пустить. И у нас, лесных людей, они допомоги просят.

— А ежели мы не пойдем? — крикнул кто-то.

— Без нас обойдутся,— вместо атамана ответил Ивашка.— Они своего добьются! Станут вольными людьми и без нас!

— Ты, Ивашка, не кричи,—спокойно возразил ему Кирилл.— Тут криком не поможешь. И атамана перебивать негоже. Говори, Василько, что и как.

— Люду разного в Кафе живет много. Есть рыбаки, есть наем­ные работники, много матросов, мастеровых и также людей тор­говых. Среди них нашего русского православного народу тоже не­мало. И всем им, русским ли, фрягам ли или иным языкам, от бо­гатых и вельможных нет житья. Мы с Ивашкой среди тех людей побывали и порешили пойти вместе с ними.

— Нас бы спросить не мешало!— громко произнес Грицько.

— Ты не понял меня, Грицько. Мы с Ивашкой только сами за себя ответ давали, а не за ватагу. А сейчас вам говорим: если сог­ласны— пойдемте с нами, если нет — выбирайте другого атамана, а нас, ради бога, из ватаги отпустите. Вот и весь сказ.

Загудела ватага. Высокий седой мужик растолкал людей, вско­чил на повозку и закричал:

— Братцы! Да что же это такое? Все лето на вольный Дон со­бирались, соль добывали, мясо хотели солить и вдруг! Може, я до­мой в родные места пробиваться хочу, а фрягам помогать — с ко­торой стати?

— Скажи, атаман, поможем мы кафинцам богатых побить, а нам какая корысть? — спросили из толпы.

— Фрягам корысть, а не нам! — кричали со всех сторон.

— На Дон хотим!

— Веди на Дон}

— На До-о-н!

Василько стоял молча и ждал, когда ватага успокоится. Иваш­ка горячился, махал кулаками, плевал под ноги, обзывал ватаж­ников злыми словами.

— Угомонитесь вы! Послушайте, что скажу. Заладили: «На Дон, на Дон!» Никуда не уйдет от нас этот Дон. До него еще дой­ти надо! Вот тут кто-то спросил, какая

нам корысть, если фрягов побьем. Да тогда ведь дома, корабли, хлеб — все простым людям будет. Захотим — в городе будем жить, а нет — садись на корабли да прямехонько до вольного Дона под своими парусами.

— Скажи, атаман,— выступил вперед Грицько,— скажи, отче­го посол московский и купец твой оказались такими щедрыми? Я ще ни разу не бачив купца, который вот так, за здорово живешь, покупал бы ватажникам сабли да мушкеты. Чем расплачиваться придется?

— На это я отвечу! — Семен Чурилов, засунув большие пальцы рук за пояс, заговорил степенно, не торопясь.— Мы с батей на ме­чи и мушкеты денег не давали, а что касаемо одежонки и това­ров — наша вина. Собрали мы по малости с каждого московского купца и вот вам прислали. Извини-прости, если подарок не мил,— Семен поклонился в сторону Грицька. — Мы думали так: если рус­ские братья своим в беде не помогут, так кто же другой поможет? На сброю деньги боярин из Москвы дал и про допомогу люду бед­ному кафинскому он не ведал. Боярин при мне сказал: «Купите нашим русским людям хорошую сброю — пусть на Дон пробива­ются. Здесь им не место». Вот и вся правда. А каким путем на Дон идти — прямым или через Кафу, это уж сами решайте.

Чуть не до полночи шумел круг на поляне. Ватажники выпыта­ли у атамана, Ивашки и Семена Чурилова подробно обо всем, что творится в Кафе, Ивашка даже охрип, бранясь с маловерами. Но становилось их все меньше и меньше. Соколу люди верили. За сво­боду драться и другим ту свободу помочь обрести были готовы...

На другое утро после круга Семен Чурилов распрощался с ва­тагой, а для атамана начались хлопотные дни. Людей надо гото­вить к походу, учить владеть оружием. Ивашка по вечерам у ко­стра рассказывал о вольном городе и, конечно, спорил. Да и как не спорить, если теперь каждый выдумывает жить в этом городе по-своему, зачастую не совсем ладно. Взять того же Митьку. На­думал собрать в вольном городе десяток ловкачей и ездить с ними по округе — для жителей коней воровать. Ивашка говорит, что во­ров в вольном городе быть не может, а Митька ему свое: дескать, у своих красть нельзя, а в чужом городе почему же не украсть, ежели для пользы дела.

На восьмой день после круга Сокол позвал котловых и сказал:

— Я еду в Сурож по делу. Заместо себя оставляю Ивашку. Слушайтесь его, как меня.

А часом позднее вместе с Ионашей и двумя ватажниками ата­ман выехал на дорогу в Сурож.

В СУРОЖЕ

Ночь Теодоро ди Гуаско провел на берегу моря без сна. После пропажи Ольги он остро почувствовал свое одиночество. Отец за­пил и не вылезал из Тасили, Андреоло уехал в Скути по делам хо­зяйства. Демо застрял в Кафе. Дела с консулом как будто уладил, да не едет, видно, промыслами какими нечистыми занялся.

Тоска по Ольге сердце грызет. Где искать ее — ума не прило­жит Теодоро. Может, и не свидится с ней никогда. Плохо, очень плохо.

Теперь он не может вернуться к отцам-католикам, а в русскую церковь не тянет — все чужое там. Святые отцы смотрят на веро­отступника со злобой, друзья отшатнулись от него. Дошло до того, что сегодня ночью никто из знакомых в Суроже не захотел дать ему приют.

Море шумит волнами, будто вздыхая. Под всплески волн Тео­доро забылся в тяжелом сне.

Проснулся оттого, что кто-то грубо тряс его за плечо. Открыл глаза—перед ним старый ди Гуаско.