Волки
Шрифт:
Не было в нем ни ухарской грубости, ни презрительной важности, как у прочих делашей.
Прямой взгляд. Прямые разговоры. Без подначек, без жиганства.
И веселость. И ласковость.
И Зуб и Балаба отзывались о Солодовникове хорошо:
– Душевный человек! Не наш брат - хам. Голова.
– Ты, Ларион, все пишешь?
– полу-ласково, полу-насмешливо спрашивал Ломтев.
– Пишу. Куда же мне деваться?
– Куда? В роты опять, куда же денешься?
–
– Все мы будем там!
– махал рукою Ларька.
День выхода Солодовникова из рот праздновали весело.
Пили, пели песни.
Даже Костя выпил рюмки три коньяку и опьянел.
От пьяной веселости он потерял солидность. Смеялся мелким смешком, подмигивая, беспрерывно разглаживая усы.
Временами входил в норму. Делался серьезным, значительно подкашливал, важно мямлил:
– Мм... Господа, кушайте! Будьте как дома. Ларион Васильич, вам бутербродик? Мм... Славушка, ухаживай за гостями. Какой ты, право...
Славушка толкал Ваньку локтем:
– Окосел с рюмки.
Шаловливо добавил:
– Надо ему коньяку в чай вкатить.
А Ломтев опять терял равновесие: "господа" заменял "братцами", "Лариона Васильевича" - "Ларькою".
– Братцы! Пейте! Чего вы там делите? Минька, чорт! Не с фарту пришел.
А Минька с Балабою грызлись:
– Ты, сука, отколол вчерась! Я же знаю. Э, брось крученому вкручивать. Мне же Дуняшка все на чистоту выложила, - говорил Минька.
Балаба клялся:
– Истинный господь - не отколол! Чтоб мне пять пасок из рот не выходить. Много Дунька знает, я ее, стерьву, ей-богу, измочалю. Что она от хозяина треплется, что-ли?
А Солодовников, давно не пивший, был уже на взводе.
Склонив голову на ладонь, покачивался над столом и пел тонким, захлебывающимся голосом песню собственного сочинения:
Скажи, кикимора лесная,
Скажи, куда на гоп пойдешь?
Возьми меня с собой, дрянная,
А то одна ты пропадешь.
О, нежное мое созданье,
Маруха милая моя,
Скажи, сегодня где гуляла
И что достала для меня?
Притихшие Минька с Балабою пьяно подхватили:
Гуляла я сегодня в "Вязьме",
Была я также в "Кобозях".
Была в "Пассаже" с пасачами
Там пели песню: "Во лузях",
К нам прилетел швейцар с панели
Хотел в участок нас забрать
За то, что песню мы запели,
Зачем в "Пассаж" пришли гулять.
Ломтев раскинул руки в сторону, манжеты выскочили.
Зажмурился и, скривя рот, загудел басом:
Гуляла Пашка-Сороковка
И с нею Манька-Бутерброд,
Мироновские, Катька с Юлькой,
И весь фартовый наш
Потом все четверо и Славушка - пятый:
Пойдем на гоп, трепло, скорее,
А то с тобой нас заметут,
Ведь на Литейном беспременно
Нас фигаря давно уж ждут.
А Солодовников закричал сипло:
– Стой, братцы! Еще придумал. Сейчас вот. Ах! Как? Да!
Запел на прежний мотив:
В Сибирь пошли на поселенье
Василька, Ванька, Лешка-Кот,
Червинский, Латкин и Кулясов
Все наш, все деловой народ.
Солодовников манерно раскланялся, но тотчас же опустился на стул и, склонив голову на руку, задремал.
А Ломтев глупо хохотал, разглаживая усы. Потом поднялся, пошатываясь (славушкин чай с коньяком подействовал), подошел к Солодовникову:
– Ларя! Дай я тебя поцелую. Чудесный ты, человек, Ларя! В роде ты как Лермонтов. Знаешь Лермонтова, писателя? Так и ты. Вот как я о тебе понимаю. Слышишь, Ларя? Лермонтова знаешь? Спишь, чо-орт!
Солодовников поднял на Ломтева бессмысленное лицо; заикаясь, промычал:
– По-о-верка? Есть!
Вскочил. Вытянул руки по швам.
– Так точно! Солодовников!.
– Тюрьмой бредит!
– шопотом смеялся Славушка, толкая Ваньку.
– Поверка, слышишь? В тюрьме, ведь, поверка-то.
Солодовников очнулся. Прыгали челюсти.
– Пей, Ларя!
– совал рюмку Ломтев.
– Не мо... гу...
– застучал зубами.
– Спа-ать...
Солодовникова уложили рядом с Ломтевым. Минька с Балабою пили, пока не свалились.
Заснули на полу, рядом, неистово храпя.
– Слабые ребятишки. Еще время детское, а уж все свалились!
– сказал Славушка.
Подумал, засмеялся чему-то.
Уселся в головах у спящих.
– Ты чего, Славушка?
– с беспокойством спросил Ванька.
– Шш!..
– пригрозил тот.
Наклонился над Минькою. Прислушался. Тихонько пошарил возле Миньки.
– Погаси свет!
– шепнул Ваньке.
– Славушка, ты чего?
– Погаси, говорят!
– зашептал Славушка и погрозил кулаком.
Ванька привернул огонь в лампе.
На полу кто-то забормотал, зашевелился.
Славушка бесшумно отполз.
Опять, на корточках, подсел.
Потом на цыпочках вышел из комнаты.
Ванька все сидел с полупогашенной лампой. Ждал, что проснется кто-нибудь.
"Ошманал", - догадался.
Славушка тихо пришел.
– Спать давай! Разуй!
Улеглись оба на кушетке.
– Ты смотри, не треплись ничего, а то во!
Славушка поднес к Ванькиному носу кулак.