Волки Лозарга
Шрифт:
Но уже за завтраком в маленькой гостиной у раскрытого навстречу солнышку окна, за которым резвились белые голуби, Фелисия выглядела веселее и ласково поглаживала изрядно потолстевший за ночь зеленый кожаный кошелек, лежавший возле ее правой руки.
– Полный успех! – объявила она, как только Гортензия появилась в гостиной. – Я ощипала этого принца, как последнюю курицу.
– Значит, вы все-таки…
– А как же! Ведь… наш святоша и знать ничего не желал. Клялся и божился, что он здесь ни при чем, что его не посвящали в то, для чего вас пригласили. И вообще отказывался понять, почему он должен покупать вам платье. Я не стала настаивать. Просто предложила
– Сколько… вы у него забрали?
– Двадцать тысяч ливров! – торжествующе объявила подруга. – Даже больше, чем нам нужно. Давайте побыстрее проглатывайте завтрак, и займемся этим проклятым платьем. В нашем распоряжении ведь не больше недели…
Неделя и вправду выдалась суетливая. Несколько часов спустя после получения королевского послания господин Абрахам – маленький, сухой и манерный старичок, весьма чтивший пудру и румяна, явился на улицу Бабилон посвящать госпожу графиню в таинство трех придворных реверансов.
Гортензия еще раньше, у сестер монахинь, кое-что из этой области усвоила, так как «манера держаться» считалась там одной из основных дисциплин, но теперь она быстро обнаружила, что делать реверанс в обычном платье и в платье со шлейфом – совершенно разные вещи.
Приходилось делать множество шагов и шажков то вперед, то назад, грациозно поворачиваться вбок, отступать на заранее рассчитанные позиции и незаметно взбрыкивать, чтобы потихоньку откинуть назад предательские складки длинного платья. Если бы хоть можно было просто повернуться назад – все было бы много проще, но в том-то и дело, что никак невозможно поворачиваться спиной к королевской особе. Король должен был видеть своих подданных только анфас, и это чрезвычайно усложняло дело, так как, совершив необходимый обряд, приходилось, отступая, пересечь огромный зал, ни на пядь не отклонившись от заданного маршрута. Если неверно рассчитать, где находится дверь, можно упереться в стену и сделаться всеобщим посмешищем.
– У нас очень мало времени, – кудахтал господин Абрахам, – но, слава богу, госпожа графиня молодая и гибкая. Она с честью выйдет из этого небольшого испытания… Конечно, реверанс – это целое искусство. Ах, если бы вы могли видеть покойную королеву Марию-Антуанетту! Какая грация, какая элегантность!
Господин Абрахам и вправду раньше был учителем танцев бедной королевы и теперь считал своим долгом всех об этом оповестить. О чем бы он ни заговаривал, всегда обязательно с грустью прибавлял: «Ах, если б вы видели…»
С платьем тоже начались проблемы. При дворе было не принято появляться в трауре, и Фелисия выбрала для подруги аметистового цвета парчу, прошитую тонкими серебряными нитями, чтобы оттенить ею лицо блондинки. Платье получилось очень красивое, и Гортензии изумительно шло. Но, к несчастью, госпожа дофина, когда она звалась еще герцогиней Ангулемской, повелела (даже в форме особого указа) ко двору являться в очень странном наряде, способном испортить любой, даже удачно выбранный туалет: надлежало прицеплять к волосам длинные кружевные ленты, на плечи надевать мантилью, а на шею – какую-то уродливую кружевную манишку, очень тяжелую и неудобную.
Когда утром тринадцатого мая Гортензия, глядясь в зеркало у себя в комнате, увидела разряженную особу, со страусиными перьями в высокой прическе, то даже развеселилась.
– Я похожа на лошадь из похоронной процессии! Бедная матушка, – вздохнула она, – как же она, наверное, страдала, напяливая на себя все это! А
– И к тому же, – добавила Фелисия, протягивая ей длинные белые перчатки, довершавшие туалет, – прием ей, наверное, оказывали не слишком теплый, как и семьям маршалов империи. Когда принцесса Московская, супруга маршала Нея, присела в реверансе, наша Мадам своим гренадерским басом лишь бросила ей: «Здравствуй, Аглая!» – тем самым давая понять, что в свое время в Версале она была всего только дочерью камеристки королевы… Но хватит разговаривать! Я слышу, как подъехала карета…
Она в последний раз окинула взглядом Гортензию и крепко ее расцеловала, стараясь при этом не задеть сложное сооружение у той на голове.
– Возвращайтесь скорее! – взволнованно сказала Фелисия. – Потом мне все расскажете, и мы повеселимся вволю. А пока… я буду молиться за вас!
В пышной королевской карете ожидали две дамы, похожие друг на друга как две капли воды, обе в вышитых шелках с украшениями, в кружевах, перьях, с одинаковыми брильянтами и одинаково постными важными физиономиями. Ни одна из них не соизволила выйти, чтобы помочь вновь пришедшей забраться со своими юбками в экипаж, они только потеснились, поджав губы, и одна из них (Гортензия так и не поняла которая) процедила:
– Вы не опоздали, сударыня… это хорошо.
Вот и весь разговор до того самого момента, пока они не въехали во двор для конных состязаний. Лишь тогда одна из дам, которая за весь путь и рта не раскрыла, промолвила:
– Не забудьте одну важную вещь: если Его Величество король соизволит обратиться к вам с вопросом, не вздумайте, отвечая, назвать его «Сир» или «Ваше Величество». Только «Король», и, естественно, в третьем лице.
– Ни «Сир», ни «Ваше Величество»? Но почему?
Дама окинула ее ледяным взглядом и, высоко задрав подбородок, заявила:
– Оба эти титула запятнал корсиканский узурпатор. Законный король не потерпит, чтобы его так называли.
– Хорошо, – вздохнула Гортензия. – Благодарю вас, сударыня, за то, что предупредили.
– Я всего лишь забочусь о вашей репутации, дорогая моя. Мы вовсе не просились быть вашими попечительницами, но и не хотим, чтобы вы выглядели слишком уж смешно. Пора выходить…
Неимоверным усилием воли Гортензии удалось подавить закипавшую ярость. Ах, как ей хотелось отхлестать по щекам этих двух дерзких старых перечниц, напомнить им, что происходит из более древнего рода, чем они! Но она шла на Голгофу, и надлежало пройти весь путь до конца. Ведь что их насмешки? Всего лишь комариные укусы, главное – поскорее покончить со всем этим.
Но, вступив во дворец, принадлежащий некогда ее знаменитому крестному, Гортензия не смогла совладать с охватившим ее волнением. Здесь так ничего и не изменилось с тех времен, все осталось почти как было при нем. Под свежевыкрашенными позолоченными геральдическими лилиями она угадывала очертания императорских орлов, словно вновь слышала звучные шаги императора по мраморным ступеням… К глазам подступили слезы… А потом она уже ничего не видела и не слышала, ослепленная и оглушенная яркими красками и гомоном голосов. Здесь словно тщились воспроизвести крикливую пышность Версаля: повсюду мелькали фраки, обвешанные орденами и медалями, пышные мундиры с лампасами, и султаны, и плюмаж. Здесь было царство военных, телохранителей и швейцарцев. Строевым шагом проходили караулы, под высокими сводами эхом гулко отдавались команды, но все расступались перед их процессией: тремя дамами с целым эскортом выездных лакеев.