Волхв
Шрифт:
— Какую черную собаку?
— Ту, с которой утром гуляла ваша сестра-двойняшка.
— У меня нет сестры.
— Чушь. — Я улегся, опираясь на локоть, и улыбнулся ей. — Куда вы исчезли?
— Пошла домой.
Плохо дело; с главной маской она не расстается. Оценивающе оглядев ее настороженное лицо, я потянулся за сигаретами. Чиркнул спичкой, сделал пару затяжек. Она не сводила с меня глаз и вдруг протянула руку. Я дал сигарету и ей. Она напрягла губы, точно собираясь целоваться — так делают все начинающие
— Где вы обучались? — спросил я.
— Обучалась?
— В каком театральном училище? В Королевской академии? — Ответа не последовало. Я копнул с другой стороны:
— Вы весьма успешно пытаетесь вскружить мне голову. Зачем?
На сей раз она не стала напускать на себя оскорбленный вид. Желанные перемены в ней отмечались не обретениями, а потерями — когда она будто забывала, чего требует роль. Подняла голову, оперлась на вытянутую руку, глядя мимо меня. Снова взяла маску и загородилась ею точно чадрой.
— Я Астарта, мать таинств.
Широко распахнула веселые серо-синие глаза; я усмехнулся, но криво. Надо дать ей понять, что ее импровизации становятся все однообразнее.
— Увы, я безбожник.
Отложила маску.
— Так я научу вас верить.
— В розыгрыши?
— И в розыгрыши тоже.
С моря донесся шум лодочного мотора. Она тоже его услышала, но и виду не подала.
— Давайте как-нибудь встретимся за пределами Бурани. Повернулась лицом к югу. В ее тоне поубавилось старомодности.
— Как насчет следующих выходных?
Я сразу понял: она знает об Алисон; что же, попробую и я прикинуться простачком.
— Согласен.
— Морис никогда не позволит.
— Вы уже не в том возрасте, чтоб ему докладываться.
— А я думала, вам надо в Афины.
Я помедлил.
— В здешних забавах есть одно свойство, которое меня совсем не веселит.
Теперь она, как и я, опиралась на локоть, повернувшись ко мне спиной. И, когда снова заговорила, голос ее звучал тише.
— С вами трудно не согласиться.
Сердце мое забилось; это уже несомненная удача. Я сел, чтобы видеть ее лицо, по крайней мере в профиль. Выражение замкнутое, напряженное, но на сей раз, кажется, не наигранное.
— Так вы признаете, что все это комедия?
— Отчасти.
— Коли вам она тоже не по душе, выход один — рассказать, что происходит на самом деле. Чего ради здесь копаются в моей личной жизни.
Покачала головой.
— Не копаются. Он упомянул об этом вскользь. Вот и все.
— Не поеду я в Афины. Между ней и мною все кончено. — Лилия молчала. — Потому я и отправился сюда. В Грецию. Чтобы
— И вы больше не…
— Что — «не»?
— Не любите ее?
— О любви тут говорить не приходится.
Опять промолчала. Разглядывая упавшую шишку, вертела ее так и сяк, словно не зная, как выпутаться из неловкости. Но в ее движениях чувствовалось неподдельное, не предусмотренное сценарием смущение; и подозрительность, точно она хотела мне поверить и не могла.
— А старик вам что наплел? — спросил я.
— Что она назначила вам встречу, больше ничего.
— Теперь мы просто друзья. Оба мы понимали, что наша связь — ненадолго. Изредка переписываемся. Вы ведь знаете австралийцев, — добавил я. Она помотала головой. — История обрекла их на сиротство. Не ясно, какой они национальности, где их настоящая родина. Чтобы вписаться в английскую жизнь, ей нужно было бы отрезать целый кусок души. С другой стороны… видимо, главное чувство, которое я к ней испытывал — чувство жалости.
— Вы… жили друг с другом как муж с женой?
— Если вам угодно пользоваться этим жутким выражением — да. Несколько недель. — Важно кивнула, будто благодаря за столь интимное признание. — Любопытно, почему вас это так интересует.
Она лишь качнула головой, как человек, сознающийся, что не в силах ответить точно; но этот простой жест оказался красноречивее любых слов. Нет, она не знает, почему ее это так интересует. И я продолжал:
— На Фраксосе, пока я не протоптал сюда дорожку, мне пришлось туговато, не скрою. Довольно, что ли, тоскливо. Понятно, я не любил… ту, другую. Просто она была единственным светлым пятном. Не более того.
— А может, для нее единственное светлое пятно — вы. Я не смог побороть смешок.
— Она спала с десятками мужчин. Честное слово. А после моего отъезда — по меньшей мере с тремя. — По белой кофточке испуганно карабкался рабочий муравей; я протянул руку и смахнул его вниз. Она, должно быть, ощутила мое прикосновение, но не обернулась. — Может, хватит притворяться? В реальной жизни вы, наверно, попадали в такие же истории.
— Нет. — Снова замотала головой.
— Но с тем, что у вас есть реальная жизнь, вы спорить не стали. Протестовать бессмысленно.
— Я не собиралась совать нос в чужие дела.
— Вы также понимаете, что я разгадал вашу игру. Не ставьте себя в дурацкое положение.
Помолчав, она выпрямилась и повернулась ко мне. Оглянулась по сторонам, уставилась мне в лицо; взгляд взыскующий и неуверенный, но хотя бы отчасти признающий мою правоту. Тем временем невидимая лодка приближалась к острову. Она явно держала курс на залив.
— За нами наблюдают? — спросил я.
Повела плечом:
— Тут за всем наблюдают.