Волгины

Шолохов-Синявский Георгий Филиппович

Павел спросил:

— Что же ты порешил делать, ежели фронт до тебя дойдет?

Ему не терпелось узнать, что думал и чувствовал человек, который уже готовился эвакуировать хозяйство всего района.

— Известно — что, — Голубовский прищурил левый глаз. — Строго между нами: мы уже получили указание. Председатель рика — командир партизанского отряда, я — комиссар. Потихоньку закладываем в донских гирлах продовольственные базы. А там для моих хлопцев все стежки знакомые. Смальства скитались по донским камышам. Фашистов, как жаб поганых, будем

глушить.

Беркутиные глаза Голубовского мрачно блеснули.

— Мы им, гадам, дадим донской водички хлебнуть. И будет она для них еще горше, чем в восемнадцатом году.

«И верно… этот напоит», — подумал Павел, всегда восхищавшийся безудержной энергией Голубовского.

— Так что, ежели что случится, пожалуйте в мой отряд, милости прошу, — сказал Голубовский полушутя.

Они подошли к зданию обкома.

— Мне сюда, — сказал Голубовский. — Не зайдешь?

— Нет. Я сейчас уезжаю… Надо торопиться.

— Ну, бывай здоров, Павло…

— Всего доброго, Данилович. Желаю тебе и твоему району всего найкрашчего.

— Тебе — тоже! — уже у дверей крикнул Голубовский.

Погруженный в невеселые думы, Павел не заметил, как дошел до перекрестка.

По широкому проспекту, плотно сдвинувшись, проходили гурты скота. Слышалось мычание, рев, хлопанье ременных арапников, крики гуртовщиков. В воздухе висела мельчайшая, как мельничная отбоина, пыль, носился запах степи и навоза. Жарко палило солнце.

Вереницы арб, громыхающих тракторов и неуклюжих повозок растянулись вдоль проспекта, преградив путь трамваю и троллейбусам. На арбах с имуществом сидели женщины и дети. Пестрая, разноголосо гудевшая толпа двигалась вниз, к Дону.

Стоя на углу, перекрестка, Павел смотрел на нескончаемый живой поток, и глаза его пощипывало от пыли.

«Да неужели это и с моими может случиться?» — тревожно думал он.

Он подошел к арбе, заваленной по самые верхушки скрипучих драбин [4] и мешками с зерном, сундуками, подушками и прочим домашним скарбом, спросил у черноволосой молодайки, державшей у груди толстенького голопузого ребенка:

4

Драбины— деревянные борты из планок на арбах.

— Откуда двигаетесь?

— Из-под Запорожья, — ответила молодайка и прикрыла уголком платка черные тоскующие глаза.

— Давно оттуда? — спросил Павел.

— С неделю.

— А куда путь держите? Где остановка?

Молодайка скорбно и как будто обидевшись на праздность вопроса, бередившего свежую рану, взглянула на Павла.

— А я ж откуда знаю…

И отвернулась…

Павел ни о чем больше не расспрашивал, медленно побрел на Береговую… Образ убитой горем женщины стоял в его глазах.

В тот же час он уехал в совхоз.

4

Павел сидел и своем неуютном, узком, похожем на коридор

кабинете и, недовольно морщась, подписывал бумаги, которые подсовывал ему секретарь. Бумаг, нужных и ненужных, во время отсутствия директора накопилось много — наряды, накладные, отношения, приказы.

«Чертова бумажная волокита, из нее никак не выкрутишься», — раздраженно думал Павел, одним росчерком красного карандаша ставя свою подпись.

На столе у него ничего не было, кроме нескольких брошюр по агротехнике, засохшего пучка пшеничных колосьев и образцов почвы в стеклянных пробирках.

За креслом, по углам, стояло два знамени: одно — совхоза, сильно вылинявшее на солнце, с потрепанной позументной обшивкой, другое тяжелое, пунцовое, с золотыми кистями и бахромой — переходящее знамя наркомата.

Вдоль стен ряды простых стандартных стульев на случай совещаний, кожаный, обтертый комбинезонами трактористов и комбайнеров диван, старые громоздкие часы в углу.

Павел подписал последнюю бумажку, поднял голову.

— Что еще? — хмуро спросил он, нетерпеливо глядя на секретаря с желтым сморщенным лицом, бывшего колхозного бухгалтера, страдающего язвой желудка.

— Пока все, Павел Прохорович, — ответил секретарь. — Там старший агроном и главный инженер пришли.

— Зови. Чего они там ждут? Сколько раз я говорил тебе, Никанор Авксентьич, не заводи ты этих дурацких порядком. Пришли люди, зараз же приглашай их…

— Да ведь вы с делами разбирались, — вежливо заметил Никанор Авксентьевич. — Бумаги подписывали. Да и не осмотрелись еще с дороги.

— А чего мне осматриваться! Не люблю этих разговоров, — сказал Павел.

Когда старший агроном и главный инженер вошли в кабинет, лицо Павла стало еще более сосредоточенным и сердитым.

— Ну, — сказал он, как бы давая понять, что разговор будет необычным, — привез я вам важные новости.

— Хорошие или плохие, Павел Прохорович? — осведомился старший агроном.

Лицо у него было очень смуглое, широкое, глаза маленькие, бледноголубые, скучноватые; изрядно вылинявший на солнце суконный пиджак туго облегал толстые сутулые плечи. Никто не сказал бы, глядя на него, что это и есть тот самый «профессор земли», который пользовался общим уважением в совхозе и был правой рукой директора. Землю совхоза этот невзрачный человек уже десятилетие держал в своих пухловатых, всегда забитых пылью, огрубелых руках, и с каждым годом она сопротивлялась ему все меньше, щедро отдавая неисчислимые дары плодородия.

Возбужденно поглядывая на непроницаемое лицо старшего агронома, Павел сказал:

— О плохом мы не будем говорить, Иосиф Лукич. Нам предстоит сделать много хорошего.

— Больше того, что мы уже сделали? — спросил Иосиф Лукич таким тоном, точно продолжал недавно прерванный разговор.

— Значительно больше.

— Гм… Вы говорите, конечно, об осеннем севе?

Иосиф Лукич говорил всегда так, словно экзаменовал собеседника, что немного смущало директора.