Волгины
Шрифт:
Можешь писать, если хочешь. Буду по-дружески отвечать тебе. Всего хорошего.
Татьяна Волгина».
Юрий не написал Тане больше ни строчки: как видно, пути их разошлись навсегда.
………………………………………………………………………………………………………
Случилось не совсем так, как предполагал Алексей. После того как армия прорвала немецкую оборону юго-западнее Жлобина, в развилке между Днепром и Березиной, и устремилась в широкий прорыв, дивизия Богданыча пошла правее, и те места, в которых, по мнению Алексея, мог находиться Леша, остались в
Наступление разворачивалось с такой силой и стремительностью, что фронт врага сразу треснул по всем швам и стал разваливаться. Советские дивизии, осуществляя охватывающие маневры и концентрические удары, скоро оказались далеко в тылу противника и соединялись там с войсками, начавшими наступление с других направлений.
В первую же неделю наступления были освобождены Могилев, Бобруйск, Слуцк, Борисов, Осиповичи… Танки вместе с десантами шли дальше к Минску и Бресту, а пехотные части двигались вслед и задерживались, уничтожая по лесам и в отдельных оборонительных узлах разрозненные гитлеровские части.
Бои бушевали где-то впереди, а в тылу советских войск все еще бродили тысячи немцев, голодных, оборванных, одичалых, вместе с офицерами и генералами. Завидя советскую пехоту и кавалерию, одни сдавались в плен сразу скопом, другие оказывали слабое сопротивление. Регулярным советским войскам помогали партизаны.
Алексей и все люди в армии испытывали чувство беспредельного ликования. Возмездие было полное.
В душе Алексея радость сливалась с горячими приступами печали и гнева. Он шел по земле, где его личная трагедия совпала с горечью первых военных неудач, где он потерял все, во что вкладывал свои творческие силы, всю энергию. Над ним голубело то самое небо, какое он видел над собой три года назад. Тогда оно казалось Алексею тоскливым и угрожающим, а теперь — светлым и победным. Такое же жаркое и благоуханное сияло над Белоруссией лето, так же пышно зеленели леса, тихо и спокойно текли реки, и вода в них была темно-малахитовая от отраженных в ней зеленых берегов.
Политотдел дивизии намного отстал от ушедших вперед пахотных частей и догонял их по петляющим лесным дорогим на грузовых машинах. Одно время Алексей даже не мог точно знать, где, на каких рубежах располагались полки; они все время, и днем и ночью, находились в движении.
На пятый день наступления, в сумерки, Алексей приехал с первым эшелоном политотдела дивизии в большое, освещенное громадным заревом село. Немцы ушли из него не более как два часа назад и, по обыкновению, успели поджечь самую скученную, густо населенную часть. Красноармейцы резервных частей и тыловых подразделений вместе с прибежавшими из лесу жителями, как могли и чем могли, тушили пожар. Радостные приветственные крики, какими жители встречали советских бойцов, мешались с рыданиями и воплями.
Выйдя из машины на площади, у церкви, Алексей тут же при красноватом колеблющемся свете пламени развернул карту, расстелил на горячем капоте радиатора, склонился над ней. Сколько раз с начала наступления он читал одни и те же названия рассыпанных вокруг Бобруйска сел!
Машину Алексея тотчас же окружили
Женщины протягивали к Алексею руки, некоторые плакали…
Рослый красивый старик, очевидно председатель колхоза, живший до этого вместе с партизанами, тряс руку Алексея, потом кинулся к нему на шею, и они слились в сильном мужском объятии.
Алексей едва сдерживал слезы. Ему пришлось тут же, у церкви, открыть митинг.
Дружеские руки освобожденных людей подняли его, поставили на грузовик, и Алексей произнес речь. Горло его перехватывали спазмы, голос срывался. Речь получилась не совсем складной, но Алексею казалось — он никогда не говорил так хорошо.
Тот же высокий старик поднес ему на расшитом полотенце темный, выпеченный партизанскими женами каравай с поставленной на него солонкой… Алексей принял хлеб-соль, и старик председатель колхоза вновь обнял его.
От шума, от радостных восклицаний, объятий и рукопожатий Алексей испытывал чувство, похожее на легкое опьянение.
Когда митинг кончился и толпа отхлынула, к нему подошли майор Птахин и капитан Глагольев.
— Товарищ гвардии полковник, — обратился к нему усталый, черный от пыли, майор Птахин. — Жду приказания, где расположиться с редакцией.
— Располагайтесь пока вот на той окраине села, вместе со вторым эшелоном, — приказал Алексей, отрываясь от карты и рассеянно оглядывая подошедших офицеров.
— Что наделали, людоеды! Что наделали! — оглядываясь на остатки сгоревших изб, повторил капитан Глагольев. Алексей обернулся к нему:
— Капитан, немедленно разыщите штадив — он где-то здесь, я видел их машины, и узнайте обстановку. Распорядитесь насчет связи. Я буду здесь, — показал Алексеи на стоящий возле церкви темный домик.
— Слушаюсь! — ответил Глагольев и исчез.
При свете коптилок Алексей подписал очередной рапорт начальнику политотдела армии, связался с Колпаковым, доложил о положении в полках.
— Следовать сейчас за передовыми частями вплотную очень трудно, вы правы. Все в движении, — слышался в трубке дивизионной рации возбужденный голос генерала. — Чуть ли не каждая дивизия ведет бой на окружение. Даже полки вынуждены менять направление… Где-то позади нас бродит в лесу крупная группа немцев. Говорят, ищут нас, чтобы сдаться в плен. Вот долбанули их, а? Кстати, мы идем по тем местам, с которыми связано ваше вступление в ряды армии.
— И не только это, товарищ генерал, — взволнованно проговорил Алексей и высказал свои соображения о поисках сына.
— Да, да, я знаю. Еще бы!.. Надо попробовать, — оживился генерал.
«Все верят… — с благодарностью подумал Алексей. — Ну, Лешка, если бы ты был жив…»
Он вспомнил Дудникова и Хижняка, капитана Гармаша, многих бойцов и офицеров других частей дивизии, которые когда-то спрашивали его о сыне…
— А вы утром поезжайте в эту самую Вязну… Поезжайте на часок. Авось, на вашу долю, да и на долю нашей армии выпадет такая удача, — послышался в телефоне ласково-шутливый бас Колпакова.