Волгины

Шолохов-Синявский Георгий Филиппович

Алексей Волгин впервые испытывал жадное, неудержимое чувство преследования противника. Только теперь он понял, что такое наступление, какая это радость и какой тяжелый труд бить и бить врага. При отступлении были и привалы, и длительные остановки для обороны, теперь же слово «вперед» не позволяло делать остановки, было полно влекущей, неудержимо толкающей вперед, силы; она заставляла людей забывать обо всем, лишала их сна и отдыха.

Полки шли днем и ночью, изредка задерживаясь, чтобы погасить вспышки упорного сопротивления ошеломленного врага. Одно стремление руководило солдатами и командованием —

стремление настигнуть основные силы, окружить их и уничтожить.

Иногда Алексею казалось, что это и есть то главное наступление, о котором все мечтали, что оно уже не остановится, и скоро, очень скоро он вместе со всей армией дойдет до той посыпанной пеплом земли, с которой связывали его горькие воспоминания первых дней войны…

Москва спасена, враг теперь уже навсегда отброшен от подступов к ней, — эта мысль владела всеми, скрашивала боевые тяготы наступления. У Алексея эта мысль связывалась еще с другой тайной надеждой, пока еще не ясной и не уверенной, что новый путь снова приведет его к тем местам, где можно будет искать следы пропавшего сына… Надежда эта, помимо его воли, упорно жила в нем, пронизывала все его мысли и чувства, слитые с единой заботой поскорее увидеть Родину свою освобожденной от нашествия. В эти дни он ждал вызова в Москву больше, чем когда-либо. Вид разрушенных железных дорог и взорванных мостов, которые надо было восстанавливать вслед за наступающей армией, будил в нем все большее беспокойство и уверенность, что час этого вызова близок. Алексей считал теперь, этот час своевременным и неизбежным. Мысль о любимом деле все больше захватывала его.

На пятый день наступления, уже где-то за Калугой, батальон Гармаша задержался на берегу реки Угры. Спускался синий морозный вечер. Колыхалось немое знойное пламя над недавно оставленной фашистскими войсками деревней. Роились над темным лесом красные искры. Пахло жженым тряпьем, горелой кожей, щетиной. Бойцы втягивали носами зловещий запах, сокрушенно кивали головами: «И скота не щадит зверь проклятый…»

Алексей и Гармаш только что расположились в одной из землянок, брошенных немцами на берегу реки. Неутомимый и благополучно прошедший через «десятое пекло» (по его собственному выражению) Фильков уже занимался своим излюбленным делом — раздувал чугунную немецкую печку, очень капитально и домовито, по всей видимости, на всю зиму поставленную на кирпичный фундамент.

Отдуваясь, Алексей присел у ласково потрескивающего огонька, с наслаждением протянул к печурке онемевшие от усталости ноги в отсырелых валенках, и в эту минуту в землянку просунулась голова батальонного связного в заиндевелой ушанке; простуженный, ломающийся басок крикнул:

— Разрешите?

— Да, да! — ответил Алексей. Боец ввалился в землянку, глухо стукнул задниками валенок.

— Товарищ батальонный комиссар, разрешите доложить. В санвзвод прибыла новый старший инструктор Татьяна Волгина… Мне только что сказал связной из «Березы». Разрешите отлучиться — проводить ее к вам…

— Да, да… Немедленно!

Саша Мелентьев, разбиравший свои штабные бумаги в маленьком железном сундучке, выпрямился и, раскрыв рот, смотрел на выходившего связного, как на вестника, принесшего самую благую весть.

Алексей вскочил и слегка пошатнулся: ноги подгибались в коленях

от усталости.

— Добилась-таки своего. Ну и упрямая девица, — раскладывая на патронных ящиках свое немудрящее походное имущество, одобрительно заметил Гармаш.

Расстилая на столике свои схемы и карты, Мелентьев улыбнулся тепло и загадочно…

… — Когда же ты получила направление в наш батальон? — спустя некоторое время спрашивал Алексей, любовно оглядывая сидевшую на нарах сестру.

— Еще два дня назад… Но я никак не могла догнать полк. Ведь за вами и на машине не угонишься, — рассказывала Таня, бросая быстрые взгляды то на Гармаша, то на начальника штаба. На ресницах ее блестела оттаивающая снежная пыль, щеки, обожженные морозом, горели.

— А как начсандив? Отдел кадров? Не препятствовали? — спросил Алексей.

— А что им?.. Только удивились, зачем мне понадобилось переходить в ваш батальон!

Весело гудело пламя в печке, землянка быстро наполнялась теплом. Ночь уже светила над ее крышей яркими лучистыми звездами, и необычная тишина нарушалась лишь голосами проходивших мимо бойцов да отдаленными орудийными раскатами.

Таня чувствовала себя счастливой: сбылась ее давняя мечта. Теперь начнется ее настоящая боевая жизнь.

Она была разговорчивой, как никогда; смеясь, рассказывала, как по ошибке попала на позиции другого полка и как командир полка хотел оставить ее у себя и долго не отпускал, так что ей пришлось уйти от него хитростью. Все время рассказа Саша Мелентьев не сводил с Тани глаз.

Потом ужинали консервами, пили пахнущий жестью чай.

Алексей чувствовал, как близость сестры действует на него успокаивающе, словно он был не на передовой, а дома, в кругу семьи.

— Ты останешься ночевать у нас, — сказал он Тане, когда она собралась уходить.

— А можно? Удобно ли? — спросила Таня и смущенно посмотрела на Гармаша и Мелентьева.

— Теперь можно, — улыбнулся Алексей. — Теперь ты — наша.

Гармаш, Саша Мелентьев и Фильков бросились готовить место в землянке для нового санинструктора.

На их лицах светилось одинаковое выражение веселой услужливости.

Когда Таня, сняв сапоги, прикорнула в уголке на нарах, укрытая шинелью, Алексей склонился над ней, спросил:

— Ну как?

— Теперь я дома, — улыбнулась Таня и успокоенно закрыла глаза.

— Вот и хорошо. А завтра пойдешь в санвзвод. Отдыхай.

Алексей подумал: «Не буду говорить ей сегодня о смерти матери. Это будет для нее слишком тяжело».

— Алеша! — позвала Таня и, словно боясь, чтобы то, о чем она все дни хотела сказать брату, не услышали другие, тихо зашептала: — Алеша, а ведь Лешенька твой жив… Честное слово… Вот мне так кажется. Я уверена, что ты найдешь его.

Алексей вздохнул, ответил не сразу:

— Да, может быть, я найду его. Это будет большое счастье, когда мы вернем то, что потеряли.

Помолчав, Алексей добавил:

— Но нам, Танюша, нужно не только вернуть утраченное в этой борьбе. Мы должны уничтожить корни всякого зла, всякого несчастья на земле… Чтобы отцы и матери никогда не теряли своих детей, а дети — матерей и отцов… Мы должны уничтожить войну, уничтожить фашизм… И мы этого — я верю — добьемся.

Таня слушала, раскрыв глаза. Потом сказала: