Волгины
Шрифт:
Еще недавно каждый бугорок дышал здесь смертным огнем, каждый клочок земли засевался рваным раскаленным железом; на поле, огражденном с востока и севера лесом, опоясанном излучиной речки, не было живого места: все было перепахано беспощадным плугом, изрыто, исковеркано, зияло черными зольными пятнами. А сейчас все забелело, точно укрылось гусиным пухом, и дышало задумчиво-скорбным покоем.
После многодневных непрерывных атак — сумасшедших наскоков танковых колонн — измотанный враг остановился, притих.
Вечером пятого декабря Алексей
Грузовая машина бежала широкой лесной просекой. По сторонам в метельной мгле смутно мелькали стволы берез и елей. За ними, как за густым частоколом, темнели неподвижные глыбы танков «КВ» и «Т-34», гусеничные агрегаты дальнобойных орудий, выставивших в небо широкие жерла. Большие длинноствольные и маленькие пушки двигались по обочинам дороги. Артиллеристы торопились в ночь достигнуть намеченных рубежей. И еще какие-то машины, похожие на укрытые брезентом молотилки, грузно колыхаясь на ухабах, подтягивались к передовой.
Всюду, куда ни смотрел Алексей, двигались и стояли впритык друг к другу орудия, танки, грузовики. Ими кишел лес, они заполняли обезлюдевшие деревеньки, располагались за укрытиями.
Возле машин двигались краснощекие от мороза, тепло одетые и отлично вооруженные люди, свежие, здоровые, еще не уставшие в походах. Армия пополнилась превосходными заново укомплектованными частями.
Грузовик въехал в село. Вяжущий запах конюшни ударил Алексею в ноздри. Здесь располагалась казачья часть. Все дворы были запружены лошадьми, легкими орудиями, пулеметными тачанками.
«И все это наше… Все это собрано и подготовлено за эти трудные месяцы… Какая сила! — горделиво думал Алексей, трясясь на дощатой перекладине гремящего кузова и заслоняясь от ветра капюшоном плащпалатки. — И все это завтра придет в движение, обрушится на врага…»
Круглое лицо комиссара дивизии, неторопливого, обстоятельного, как все сибиряки, возникло в памяти Алексея, вновь зазвучали слова его скупого, как боевой приказ, напутствия политработникам:
— Мы сделали половину дела — остановили врага, теперь нам предстоит отбросить его далеко на запад.
«На запад» — это были волнующие слова, их не решалось произнести командование месяц назад. Но их держал в своем сердце каждый командир и боец в ожидании того времени, когда их можно будет произнести с уверенностью. И вот это время наступило. Предвестником его было известие о разгроме танковых дивизий Клейста под Ростовом.
Это известие Алексей услышал в полночь после утомительного боевого дня. Все трое — капитан Гармаш, Саша Мелентьев и он принялись обнимать и целовать друг друга. Потом прибежала раскрасневшаяся, возбужденная Нина Метелина и, прижимая руки к груди, крикнула:
— Мы начали наступать! Наступать!
Забыв обо всем, Алексей кинулся к ней, тут же поцеловал ее и выбежал из блиндажа.
Сейчас он вспоминал об этой ночи — как ходил по траншеям и рассказывал бойцам об успехе
В маленькой деревушке, заслоненной со всех сторон лесом, Алексей слез с грузовика и направился в батальон. По дороге он все время натыкался то на орудийные и минометные батареи, расставленные всюду, где только можно было их расставить, то на окопы, вырытые для противотанковых ружей. Земля ощетинилась множеством стволов и как бы притаилась в ожидании заветного часа.
Метель разыгрывалась, ветер заворачивал с востока, как раз в лицо немцам. «Завтра этот ветер будет дуть им в спину. Пусть дует, да покрепче, — думал Алексей. — Не тот ли русский ветер дул в спины отступающим наполеоновским войскам?»
Немцы не стреляли. Они отогревались у походных печурок после измотавших их боев. Алексей, пока добирался до батальона, не услыхал ни одного звука с их стороны.
Недалеко от штабной землянки из мглы вынырнула широкая, сутулая, запорошенная снегом фигура.
— Кто? — раздался знакомый сиплый бас.
— Свои, — ответил Алексей. — Это вы, Гомонов?
— Я, товарищ комиссар. Вернулись?
Политрук первой роты нетерпеливо приблизился к Алексею. В дубленом полушубке и надвинутой на глаза ушанке, с автоматом на широкой груди, он напоминал таежного охотника.
— Как у вас в роте? — спросил Алексей.
— Все, как следует быть, товарищ комиссар… А вы, видать, с хорошими вестями.
— Да, Гомонов… — неудержимая радость зазвучала в голосе Алексея. Ему так и хотелось сказать «завтра», но он сказал: — Скоро, товарищ Гомонов, скоро!
И, забыв о том, что такая чувствительность, может быть, и не к лицу комиссару, обнял политрука.
— Все, значит, готово, товарищ комиссар?
— Готово, — сказал Алексей.
— Как раз во-время, — потирая руки, ответил Гомонов. — Зверь-то залег — тут его и накрыть надобно. Припасу теперь хватит. Разрешите поговорить с бойцами о том, что предстоит, товарищ комиссар. Поднять дух.
— Разъяснение задачи будет дано за два часа до начала операции, а сейчас можете рассказать, какой путь прошла дивизия и наш батальон. В нынешнюю ночь есть о чем вспомнить. О Днепре не забыл? А бой на Черниговщине? Можно и об Ельне напомнить. Времена меняются, Гомонов. Завтра будет перекинут первый пролет моста в будущее… К победе…
— Эх, товарищ комиссар, — мечтательно вздохнул Гомонов. — Скорей бы. Бойцы очень интересуются этим вопросом… наступлением… Главное, начать, а там… дорожки под горку пойдут.
Мягко, по-охотничьи, ступая по пушистому снегу, Гомонов исчез в темноте. Алексей уже подходил к землянке, когда позади послышались торопливые шаги. Это была Нина.
«Кажется, они все с нетерпением ждали моего приезда», — подумал Алексей.
— Я вам письма несу, товарищ комиссар. И в роты много есть, — сказала Нина.