Волга-мачеха
Шрифт:
Все встали и пошли на мостик, потому что с мостика виднее.
Кавалерия двигалась развернутым строем по открытой поляне. Сперва не торопилась, но, приближаясь, прибавила ходу. Шла нестройно, но весело.
– Кустарные гусары, - улыбнулся Сейберт.
– Фасон давят.
– Погоны!
– не своим голосом крикнул Головачев и, огромным телом перебросившись через поручень,
– Пулемет!
– скомандовал Сейберт, но на третьем выстреле пулемет захлебнулся.
"Пулеметы на судах - украшение. О них не думают. А теперь нужно наладить...".
– Головачев!
– крикнул Сейберт, но ответила носовая семидесятипяти.
Снаряд заревел и разорвался в лесу. Второй пришелся прямо по лаве. Били беглым огнем, и разрывов нельзя было отличить от выстрелов. Черным дымом и черными клочьями земли рвали летящую дугу всадников.
– Фугасными на сто сажен! С ума сойти! Сейберт вдруг расхохотался и закричал в ухо комиссару:
– Не состоится!
Кавалерия летела вперед и, кажется, кричала "ура", Орудие замолчало немыслимо бить в упор. С палубы нестройно хлопали винтовки, и комиссар, выпустив все пули из нагана, медленно его перезаряжал.
– Почему не состоится?
– неожиданно тонким голосом крикнул Горбов. Он привстал на цыпочки и с любопытством рассматривал толпившуюся над откосом конницу. Студенческие фуражки, шинели, погоны, - одно слово - красавцы.
– Негде!
– И Сейберт рукой обвел палубу миноносца.
Горбов кивнул головой и улыбнулся. В.самом деле - конь на миноносце еще смешней, чем матрос на коне.
Наверху сплошной массой набухла конная толпа, и вдруг всадники один за другим посыпали вниз. Кони скользили, падали в грязь и, дергая ногами, перекаты" вались через всадников.
На сходню пристани громом влетел офицер на вороном коне, но справа плеснул зеленый огонь, и половина пристани внезапно исчезла. Вороной конь разлетелся дымом и пламенем. В воздухе взметнулись рваные бревна сходни и зазвенели осколки.
– Носовая!
– вскрикнул Сейберт и чихнул. Его обдало пороховым газом.
Передние всадники бросились назад на откос, но сверху
И тогда заработал пулемет. Он медленно вел слева направо, ровно укладывая ряды на землю. Они складывались, как карточные домики, но страшно кричали.
Волна наверху отхлынула.
– Здорово работаешь, - сказал комендор Матвеев и шлепнул ладонью по широкой спине первого наводчика носовой семидесятипяти.
Этим первым наводчиком был артиллерист Головачев. Он поморщился и попробовал потереть ушибленное место, не дотянулся.
Тем не менее он ощутил прилив гордости.
18
Шли брать Сенгилей, но от встречного буксира узнали, что он уже взят. Пришли и мирно стали под уголь. Горбов с председателем коллектива отправились на берег за новостями и продовольствием.
– Вот что, командир, - сказал комиссар, - ты не сердись, я тебя все за сволочь считал.
Комиссар был в хорошем расположении духа.
– Не может быть, - удивился Сейберт.
– А ты мне с самого начала очень понравился.
– Вот гад, - ласково произнес комиссар.
– Слушай, - голос Сейберта вдруг стал серьезным.
– Ссориться нам с тобой, конечно, нечего. Но скажи мне начистоту: за что расстреляли Сташковича?
– Скажу начистоту: никто твоего Сташковича не расстреливал. Удрал он к белым, только я говорить не хотел. Вот что.
– Ошибаетесь, товарищ комиссар.
– Позади комиссара, расставив ноги и защемив пальцами бородку, стоял Горбов.
– Как так ошибаюсь?
– Я был в штабе бригады. Он здесь в первом доме от берега. Там, между прочим, узнал и про вашего Сташковича. К белым он не бегал.
– А куда бегал?
– недоверчиво спросил комиссар.
– Никуда не бегал. Лежал.
– Лежал?
– удивился Сейберт.
– В гинекологическом отделении городской больницы. Врач какой-то оказал дружескую услугу. Ну, а теперь обоих забрали и посадили.
– Не следует моряку становиться роженицей, - сказал Сейберт.
– Получается конфуз вроде смерти генерала Скобелева... Идем обедать, граждане.