Волга-мачеха
Шрифт:
Над черной Волгой черное небо и холодный ветер. Огни в селе на том берегу и слабо освещенные миноносцы. В носовом кубрике смех и балалайка, - чего грустить морякам? А на берегу истошный собачий лай, темень, дичь и пустота.
Это очередная ночь на походе. Это отдых.
Штурман черным силуэтом возник в освещенном квадрате кают-компанейского люка. В руках его желтым отсветом блестел пузатый супник.
Когда глаза привыкли к темноте, штурман осторожно подошел к подветренному борту и одним взмахом выплеснул супник. Петух и суп сплошной массой
– Чего с супом? Зачем вылил?
– спросил из темноты голос комиссара.
– Готово!
– ответил штурман.
– Желчь!
– Какая такая желчь?
И штурман пространно и яростно объяснил, что в каждом петухе имеется желчный пузырь, что давить его никак нельзя, что механик - дурак, и сам он, конечно, ни при чем. (Штурман в кают-компании выслушал много нелестного, был виноват, а потому вдвойне раздражен.)
– Хороший суп вышел?
– обрадовался неожиданный голос кока. В нем было злорадство и была язвительность, которых штурман не выдержал.
Он плевался в темноту, и брань его, заикаясь, походила на пулеметный огонь. Он остановился только когда выпустил всю ленту.
– Здорово!
– И комиссар расхохотался. То, что он услышал, было настолько необычно, что он забыл рассердиться.
7
В Нижний Новгород революция пришла эшелонами, составами снарядов, матросскими фуражками и управлением военного порта. Город притих и, ничего не понимая, озирался, а внизу у Волги шла яростная, небывалая работа.
Из Сормова приходили странные суда: будто свои буксиры, но перекрашенные и с чужими именами. На них в круглых башнях из листового железа стояли полевые трехдюймовые пушки, и от этого они приобретали новую, недобрую значительность.
Сверху появились балтийские миноносцы: низкие, темные и четырехтрубные, подлинные морские змеи. Они были ненасытны и беспокойны: отбирали себе весь лучший уголь и всех лучших рабочих на вооружение. Вооружались круглые сутки, по ночам освещаясь страшной силы лампами. Слепили город, пробуя прожектора.
В Нижнем была последняя приемка материалов и боеприпасов и последний бал. С девицами в высоких ботинках, черных коротких юбках и в белых с синими воротниками матросских форменках. С чаем и леденцами в буфете, с задыхающимся в жаре духовым оркестром и танцами, горячими и головокружительными.
Из Нижнего выходили на буксирах. Пробу механизмов заканчивали на ходу. Выходили на рассвете, но весь берег чернел толпой, и вся река звенела гудками провожающих пароходов.
Выходя, коротко прощались лающими сиренами.
8
Валерьян Николаевич Сташкович ходил по мостику и старался внушить себе, что командует своим миноносцем, но из этого ничего не выходило.
Он, конечно, был командиром "Достойного" и даже старшим в группе. В этом сомневаться не приходилось, - он шел головным. Но все-таки отряд вел не он, а лоцман облезлого колесного буксира.
Хорошо идти на буксире несколько часов - это отдых. Можно идти дня два-три - это скучно, но спокойно. Но тридцать два дня...
Трудно идти на буксире. Особенно не зная, куда тянут и зачем.
Чехи, белые, Кама, Каспий? Но об этом Валерьян Николаевич думать не любил.
Солдат идет, куда ему приказывают.
Это была испытанная формула. Она отлично вела себя в германскую войну: Владимир с мечами и бантом, благоволение начальства и прозвище Лихой Сташкович. Прозвище, может быть, полуироническое, но лестное. Вызванное завистью к успехам по службе.
Но теперь ни службы, ни прозвища. Только команда, еще недавно величавшая благородием, а потом господином лейтенантом. Теперь она зовет - товарищ командир, и неизвестно, можно ли отдавать ей приказания.
И еще есть распущенное судовое офицерство, мальчишки вроде Сейберта. И, наконец, комиссар... Но о нем лучше не думать.
Трудно идти на буксире у революции. Без понятного назначения, без собственной воли и своего пара. По водам, не похожим на море.
Но хуже всего то, что у кают-компании отняли вестовых, и в светлый люк смотрят, как командир подметает палубу в своей каюте. Валерьян Николаевич поморщился и покосился на рулевого.
– Держите ему в корму.
– И на всякий случай пояснил:- Если будем рыскать по сторонам, буксиром переломаем стойки на баке.
– Есть, - ответил рулевой, перекладывая руля.
Иному Волга, может, и вправду мать, но миноносцам она была в лучшем случае мачехой. Их строили не для Волги, и Волгу делали не для миноносцев.
Это большая, но бестолковая река, и люди на ней тоже бестолковые. Когда нужно отдать конец, они кричат: "Отдай ее! Отдай ее, чалочку-то! Чалочку, слышь, отдай!" Пока они до конца выскажут свою мысль, могут свободно произойти две-три аварии.
Именно так обстояло дело в Казани. Два небольших буксира вели "Деятельного". Вели дружно, но перед пристанью потянули в разные стороны. Пока их капитаны уговаривали друг друга отдать чалочку, миноносец, следуя известным физическим законам, по равнодействующей пошел таранить "Дельного".
Командир подскочил к машинному телеграфу и дал "полный назад" обеими машинами. Это был условный, но совершенно бесполезный рефлекс, - миноносец шел без пара.
Машинный старшина Жуков, занятый стиркой рабочего платья, принял сигнал за шутку и, чтобы не обидеть пошутившего, из машины телеграфом отзвенел "полный назад". Больше сделать он ничего не мог, и миноносцы со скрежетом врезались друг в друга.
На "Деятельном" смятый форштевень, а на "Дельном" пропоротая корма- и заклиненный руль, - в лучшем случае десятидневный ремонт, а приказ комфлота краток и прост: со всей возможной скоростью следовать к Симбирску для поддержки сухопутных частей.