Волчья тень
Шрифт:
– Ну, если увидишь ее…
– Скажу, что ты заглядывала.
Я киваю:
– Спасибо.
– Тебе, может, надо чего? – спрашивает он. – Я-то знаю, каково выйти на волю, когда ты никому не нужен.
– Со мной все в порядке, – говорю я и отхожу, но тут же останавливаюсь и спрашиваю: – Как тебя зовут?
– Фрэнки, – отвечает он. – Фрэнки Беннет.
– Спасибо, что поболтал со мной, Фрэнки, – говорю я.
Потом беру Джорди за руку, и мы идем дальше.
– Удачи тебе, Джиллиан Мэй! – кричит мне вслед Фрэнки.
И мне снова становится спокойно. Я оборачиваюсь, улыбаюсь ему и машу рукой, но мы
– И как это все понимать? – спрашивает Джорди, когда Фрэнки уже не может нас слышать.
Я пожимаю плечами. Мы переходим шоссе, отделяющее Шатай от настоящего Тисона, и тот мир остается за спиной. Бары, наркоманы, шлюхи… За ними – Стоксвиль. Еще дальше – Козлиный Рай, где я росла. Или, вернее сказать, существовала несколько лет. Думаю, по-настоящему я начала взрослеть только после того, как Лу меня подобрал.
– Я просто хотела, чтоб он считал меня за свою, – объясняю я Джорди. – Видно же, что парень отсидел срок. Вот я и решила, что он будет дружелюбнее, если решит, что я тоже сидела.
– Но Холсворт?..
– Малость преувеличила. Приют не многим лучше тюрьмы.
– Но в тюрьме-то ты не бывала?
– Зато побывала в других местах, где лучше бы не бывать.
– Ты не одобряешь тюрем? Знаешь, если виноват, должен платить и все такое?
Наверно, он сейчас думает про своего брата Пэдди.
– Не в том дело, – говорю я, – просто в тюрьмах много людей, которые не заслуживают этого, а на свободе слишком много таких, кого надо запереть и ключи потерять. Как-то это неправильно.
Джорди кивает:
– Хотя Пэдди не ангел, это уж точно.
– Думаешь, тюрьма его исправит?
– Хорошо бы, – говорит Джорди, – да что-то не верится.
Я ничем не могу облегчить боль, которую вижу в его глазах, и просто пожимаю ему руку.
– Давай найдем автостанцию, – говорю я.
Он кивает:
– Похоже, мы только время зря потратили.
Я думаю, какого друга нашла в нем, и мотаю головой.
– Вовсе не зря, – говорю я ему. – Совсем даже не зря.
Рэйлин
Тисон, апрель 1999-го
Пожалуй, мы с Рози малость пообтесались со времен голоногого детства в Тисоне. Язычки у нас по-прежнему не сахар, и спуску никому не дадим, но, можно сказать, мы чуток помягчели. Кой-чего в жизни повидали, скажете, нет? И вот в апреле 99-го мы вернулись домой, как пара фальшивых медяков к хозяину.
Думается мне, рано или поздно всякий возвращается обратно, вот незадача. Как ни беги со всех ног, как ни удирай подальше, а все равно приползешь назад, потому что остальному миру ты и вовсе не нужен.
Правда, мы с Рози не столько приползли назад, сколько просто устроили себе передышку, притормозили, вспомнили старые времена. Задерживаться ни она, ни я не собирались. Приехали в городок в конце марта, сняли комнату в мотеле «Тихий приют», что на Дивижн-стрит, и просто так бродили, вспоминали. По большей части проводили время в Шатае, в тех трех кварталах, забитых стрип-клубами, барами и прочими кабаками, где по сей день развлекается народ с обеих сторон шоссе. Там, куда ни повернись, мы натыкались на воспоминания.
Зашли в старый дом, где жили тогда.
Пробовали отыскать
Постояли на углу, где Джимми забили до смерти «Чертовы Драконы». Мне там припомнилась вся наша незадачливая семейка. Дэл с мамашей, Роби, моя сестричка.
Надо полагать, она так и живет-поживает в Нью-форде, не зная горя. Если верить той статейке, что попалась мне в Лос-Анджелесе, она тут хорошо устроилась, а от добра добра не ищут. Но вот остальные…
Как-то вечерком я оставляю Рози в номере – курить и смотреть мыльные оперы – она на них подсела в тюрьме. Я-то теперь не часто смотрю телевизор, а если и включаю, так не больно замечаю, что происходит на экране. Просто врубаю для шума, а сама ухожу в себя, думаю: больше про волчиц да про тот мир, где мы рыскаем, – где он и как у нас получается пробираться туда на охоту.
Я сажусь в автобус на Дивижн-стрит и еду по длинной изгибающейся улице, которая тянется в пригороды Тисона, – долгая поездка с остановками на каждом углу напоминает мне времена, когда я моталась навещать Рози в тюрьме. Схожу я в насквозь знакомом месте у отеля «Девари», хотя сегодня переодеваться мне ни к чему, никаких афер я проворачивать не собираюсь. Я даже ничего не ищу. Просто мне надо немножко побыть одной. Никак не привыкну к тому, как все меняется. «Девари» стал роскошным отелем, весь сверкает и расфуфырился, как панельная девка перед вечерней прогулкой в расчете впечатлить местный люд. Да и старые здания вокруг приобрели новые фасады, а где и вовсе снесены под корень; на их месте выросли высотки с шикарными офисами и торговыми пассажами, а вокруг столько бутиков и галерей, что глаза разбегаются. Чем больше я там брожу, тем яснее понимаю, что Тисон уже не захолустный городишко. Под конец двадцатого века на него напала страсть к развитию, впрочем, она одолела чуть не каждый город в стране. Интересно, соседние городишки, Хазард и Куперстаун, тоже превратились в туристские аттракционы, а добыча ископаемых и торговля древесиной, на которых они выросли, начисто забыты?
Хотя это не моя забота.
Я покупаю себе пакетик кислого мармелада и жую на ходу. Гуляю часок и начинаю чувствовать себя как в одном из десятка городов, мимо которых мы с Рози прокатили по дороге из Лос-Анджелеса. И понемногу понимаю: дело не в том, что все меняется, а в том, что все становится одинаковым.
Натыкаюсь на распродажу радиотоваров и захожу купить провод подлиннее для своего ноутбука. В нашем номере нет особой розетки для выхода в Интернет, так что мне приходится все время переносить компьютер с кофейного столика, за которым я работаю, к кровати, чтобы дотянуть провод до телефонной розетки.
Я прекрасно обошлась бы без посторонней помощи, но стоит мне войти в дверь, навстречу бросается продавец-консультант. Я открываю рот, чтобы сказать, мол, он мне не нужен, но этот тип уже скалится, как старая гончая, взявшая след.
– Рэйлин Картер, – говорит он. – Сколько лет, сколько зим!
Обращение по имени застает меня врасплох, и рука сама тянется к карману, где лежит нож-выкидушка, полученный давным-давно в подарок от Рози. Я привыкла быть невидимкой. Если человек знает мое имя, это, как правило, означает неприятности.