Волчья сотня

Александрова Наталья Николаевна

– Ты была в Киеве? – удивленно перебил Борис. – Как тебя туда занесло?

– Когда умерла тетя Аглая – от тифа, я встретила папиных знакомых. Помнишь Романовских – Александра Федоровича, а у жены еще такое имя – Неонила?

– Помню, – угрюмо пробормотал Борис, он не хотел сейчас говорить Варе, что Романовского вместе с женой зарезали в Феодосии бандиты из-за бриллиантового кулона.

– Мы случайно встретились, они взяли меня с собой и собирались в Крым. А потом как-то в Киеве разминулись, в общем, то ли они меня не дождались, то ли просто обстоятельства так сложились, я осталась одна… Там солдаты

взбунтовались, захватили склады со спиртом. В общем, они перепились все, хватали женщин прямо на улицах и тащили в казармы. – Варя отвернулась от Бориса и заговорила глухо: – В Багумский полк послали агитаторов, только солдаты всех убили, оставили одного – Черкиза, потому что им нравилось, как он говорил про всеобщую мировую революцию. Они отвлеклись от водки и бросили женщин… надо полагать, на время. Должна сказать, – усмехнулась Варя, – что я тоже чуть не заслушалась. Говорить он умел красиво.

Опять Борис не обратил внимания на то, что Варя употребляет в применении к Черкизу только прошедшее время.

– И вот, пока он говорил, – продолжала сестра, – в казармы подоспели красные курсанты, которых срочно подняли под ружье и направили на ликвидацию мятежа. А самого главного предводителя солдат Сергей застрелил из «нагана». А потом взял меня с собой, не знаю почему.

– Из жалости, – буркнул Борис.

– Нет, чувства жалости он никогда и ни к кому не испытывал, – живо возразила Варя. – Скорее всего он просто упивался своей смелостью – один вышел против пьяной толпы обозленных вооруженных солдат. А я была там и видела его триумф. Ему захотелось иметь рядом человека, который видел его в такой момент.

Варвара вытерла слезы и отодвинулась подальше от Бориса.

– Знаешь, а ведь я почти научилась его любить, – заговорила она удивленно. – Ведь он почти убедил меня, что ничему старому – никаким чувствам и отношениям не место в новом мире. Это не важно, что сейчас нет пока еще никакого нового мира, главное, говорил он, – это измениться самим… Он был романтиком революции…

– Сволочью он был первостатейной, – не выдержал Борис, – десятками, а то и сотнями отправлял людей на расстрел. Там, в депо, половина по его приказу сидели, смерти ждали.

– Я поняла это позже, я ведь не знала, чем он занимается, – согласилась Варя. – Но он говорил, что его послала партия, что он не может не выполнить приказа, что если он откажется от работы в ЧК, то этим предаст революцию.

– Это партия заставляла его вести долгие беседы с арестованными, давать людям надежду на избавление от смерти, а потом отнимать эту надежду и упиваться их отчаянием?

– Тише, ваше благородие, – послышался шепот Саенко неподалеку, – неспокойно тут, не ровен час кто крик услышит.

– Когда я увидела тебя там, на допросе, я думала, что сойду с ума, потом посчитала, что мне показалось, что это не ты. Но когда там, у депо, ты оглянулся… – Голос ее прервался, она всхлипнула и некоторое время молчала. – Как добралась я домой, не помню. Он пришел вечером, веселый, даже какой-то ласковый, говорил, что все идет хорошо, что скоро на фронте обязательно будет перелом, что мы, то есть они, красные, все равно победят. В общем, я плохо его слушала. А потом все рассказала ему про тебя. Что ты единственный, кто у меня остался, потому что раз ты здесь оказался, раз уехал из

Петрограда, стало быть, мамы больше нет в живых. Я сказала ему, что потеряла надежду найти тебя, что мне нужно только, чтобы ты остался жив. Я просила его отпустить тебя, я обещала, что никогда с тобой не увижусь… Он меня не слышал или делал вид, что не понимает. Он говорил, что это испытание, посланное мне и ему революцией, что для меня это удачный случай пожертвовать всем ради революции, чтобы я отбросила сомнения… в общем, он очень много говорил. И я отбросила сомнения и сделала то, что подсказывало мне сердце, – просто закончила она.

– Что ты сделала? – тревожно спросил Борис.

– Я убила его. Из его же собственного револьвера.

– Разве ты умеешь стрелять? – От неожиданности Борис спросил совершенную ерунду.

– Он научил меня стрелять, да и в упор трудно промахнуться. – Глаза у сестры стали совсем темными. – Я должна была спасти тебя. И сказать тебе еще? – вдруг по-детски добавила она. – Я совершенно об этом не жалею, если бы понадобилось сделать это еще раз, то ради тебя я сделала бы это не колеблясь.

– Боже мой, девочка, – пробормотал Борис и подумал, что ради спасения ее жизни он не колеблясь перестрелял бы целую красную дивизию.

– В голове у меня теперь все встало на свои места, – продолжала Варя. – Возможно, кто-то всерьез верит в мировую революцию, но я никогда не соглашусь, что ради сомнительного ее торжества сын должен убивать отца, а сестра спокойно смотреть, как брата ведут на расстрел. Я не понимаю, как могла так долго жить с ним, он мне отвратителен, уж лучше пьяные солдаты Багумского полка или этот матрос из депо.

– По тем хоть сразу видно, что сволочи, – согласился Борис, – а этот Черкиз сам не из простых, как ему может быть с ними по пути? Из-за таких, как он, больше всего вреда. С теми-то все ясно: страшный народный бунт, еще Пушкин описывал. Зависть к богатым одолела – опять же можно безнаказанно пограбить. Набрал мужик добра, все, что взять не мог, – сломал, пожег – и доволен. Больше ему ничего и не надо. А эти, большевики грамотные, как твой Черкиз, теорию под такую, с позволения сказать, революцию подводят. Вот кто самые мерзавцы-то и есть.

– Я хочу быть с себе подобными, нормальными людьми, – тихо говорила Варя.

– Эх, милая! Да где ж вы теперь нормальных-то найдете! – заговорил появившийся неожиданно Саенко. – Озверели люди, война все хорошее из них повыбила. И в Белой армии грабят да расстреливают…

– Что же делать? – поникла Варя.

– Главное, что мы вместе. – Борис обнял ее и поцеловал в мокрые от слез щеки. – Сестренка моя родная!

– Отдохнули маленько, ваше благородие, так идти нужно, – строго заговорил Саенко, – рассиживаться некогда, а вот я водички принес тут из ручейка.

Пошли напрямик по степи, придерживаясь направления на юг. Карты у Бориса не было – все отобрали при аресте, но идти, по самым скромным подсчетам, предстояло им верст пятьдесят. Красных впереди быть не должно, но шляются разные мелкие банды. На усыпанное звездами небо выплыл совершенно гоголевский месяц, так и казалось, что сейчас выскочит откуда ни возьмись черт и начнет играть с месяцем в прятки. Борис загляделся на небо, пытаясь определить дорогу по звездам, и не услышал конского топота.