Волчья хватка

Алексеев Сергей Трофимович

— Я предупреждал, — не сразу и назидательно сказал он, чувствуя, как под волчьим языком гаснет жгущая боль. — Никогда не приходи ко мне… Я запретил тебе являться. Ты убил человека. Ты дикий зверь и больше ничего.

Переярок отступил назад и сел с виновато опущенной головой. На широком его лбу Ражный заметил тонкий просвет белой шерсти — верный признак заросшей раны, оставленной пулей или картечиной. Значит, уже досталось от кого-то…

— Все равно, уходи, — приказал он, — В другой раз умнее будешь.

Молчун неожиданно вскинул морду

и провыл низким, рокочущим басом — в глубине дома зазвенели тарелки в посуднике. А гончаки в вольере разом примолкли и только кормилица Гейша заскулила радостно, загремела сеткой: трубный голос был умоляющим, призывным и требовательным одновременно.

— Что ты хочешь сказать? — он насторожённо встал, и зверь тотчас же соскочил с крыльца, отбежал в сторону берега и сел, поджидая человека и предлагая следовать за ним.

— Не пойду! — крикнул ему Ражный. — Я занят, понял? Через три недели поединок! Все, гуляй!

И ушёл в дом. Волк в несколько прыжков снова оказался на крыльце, сходу толкнул лапами дверь и тут же лёг у порога, не смея ступить в жилище вожака. Проскулил просительно, так что Гейша в вольере заходила кругами и заревела по-матерински в голос.

— Ну, что там стряслось? — после паузы ворчливо спросил он и сдёрнул охотничью куртку с вешалки. — Без меня там никак?.. Мы же договорились: ты дикий зверь и живёшь по своим волчьим законам. Я — по своим… И пути наши не должны пересекаться.

Молчун, как и положено, молча проследил за сборами, и когда Ражный взял карабин, так же беззвучно сошёл с крыльца и потрусил к реке. На берегу он сел мордой к воде, подождал вожака.

— Понял, — обронил тот и полез в лодку. Выждав, пока он запустит двигатель, волк демонстративно побежал кромкой яра вверх по течению, но за поворотом внезапно обогнал моторку, прыгнул в воду и поплыл наперерез. Ражный решил, что Молчун пытается таким образом пересесть в лодку, и сбавил газ, однако зверь спокойно пересёк кильватерную струю и направился к противоположному берегу.

— Как хочешь, — буркнул Ражный и добавил скорости.

Волк же выбрался на сушу, встряхнулся и стремглав скрылся в густом чащобнике. И пока Ражный объезжал речную петлю в полтора километра, зверь миновал узкий перешеек и поджидал вожака у воды.

Подобная гонка длилась около получаса, прежде чем Молчун перестал пропадать из виду и пошёл строго по берегу, в пределах видимости. Между тем осенний день был на исходе, низкие серые тучи отражались в воде, и этот сумеречный свет скоро затянул все пространство. Серый зверь почти растворялся в нем, и заметить его путь можно было лишь по шевелению сухих трав и резкому дрожанию ивовых кустарников возле уреза воды.

На очередном повороте неподалёку от разрушенного моста волк исчез, однако Ражный заметил силуэты лошадей на фоне белесых кустарников и лишь потом машущих руками людей. Резко сбавив обороты, он подчалил к берегу и одного узнал сразу — старший Макс, сын фермера Трапезникова. Второй же, молодой человек с кожаной сумкой на плече, одетый

явно не для лесных походов, был незнакомым и, скорее всего, не из местных жителей. Он держался особняком, бродил вдоль речной отмели и казался безучастным к происходящему, тогда как Трапезников чуть ли не в воду лез, встречая лодку.

Ражный заглушил двигатель, и Макс вдруг застыл возле борта, глядя мимо.

— Ну, и что молчим? — спросил Ражный, слушая свой незнакомый голос в наступившей тишине.

Трапезников сел на нос лодки, повесив голову, незнакомец достал сигареты и закурил, и тут из прибрежных кустов появился младший, постоял мгновение, как сурок, внезапно заплакал навзрыд, чем окончательно встревожил Ражного, и снова скрылся.

Они были погодками, девятнадцати и двадцати лет от роду, высокие, широкоплечие, с исключительно гармоничной мускулатурой и, несмотря на молодость, степенные, чинные и немногословные. Старшего звали Максимилиан, младшего — Максим. Впрочем, вполне возможно, и наоборот, поскольку и родители не были точно уверены, кого как зовут на самом деле, выправив метрические свидетельства лишь спустя три года после рождения, поэтому их звали просто Максами. Их отец в придумывании имён своим детям отличался оригинальностью и одну из дочерей назвал даже Фелицией, таким образом наградив обидной для девочки кличкой Филя — как её немедленно окрестили в сельской школе.

Оба Трапезниковых уже около года находились в розыске, как уклоняющиеся от призыва на действительную военную службу.

Братья вряд ли когда плакали, выросшие в суровой природной среде, и потому у младшего получался не плач, а отрывистый, сдавленный вороний клёкот, доносившийся из кустов.

— Заткнись, — сказал ему Ражный. — Слушать противно… Мужик!

Молодой человек с сумкой наконец-то приблизился к лодке и представился без всяких эмоций:

— Я врач районной больницы.

— И что дальше? — поторопил он.

— Нужно доставить труп в морг. Ражный помолчал, спросил натянуто:

— Какой ещё труп?

Тем временем старший Макс сполоснул водой лицо, проговорил отрешённо:

— Она умерла…

— Кто — она?

— Дядя Слава, она умерла! — в детском отчаянии крикнул он. — Сейчас, на наших глазах!

И с ужасом посмотрел туда, где стояли кони и откуда доносился плач младшего.

Ражный догадывался, кто мог умереть, но не хотел, не желал верить и ещё надеялся услышать другое имя…

— Может, ты объяснишь, кто? — спросил у врача и вышел на берег.

— Не знаю, — обронил тот и замялся. — Документов нет… Женщина лет двадцати. Меня привезли к больной… Очень красивая… девушка.

За безучастием и равнодушием доктора скрывались растерянность и сильное волнение: вишнёво-синие протуберанцы исходили от него в разные стороны и стелились над землёй клочковатыми сполохами.

— Ты же помнишь, дядя Слава, — в сторону проговорил старший Макс. — В прошлом году девушка потерялась, Миля звали… Милитина полное имя…