Волчонок

Шихарева Варвара

Рябой, очевидно, хорошо понимая намёки своего старшого, не тратя больше лишних слов, подтащил меня к сотнику вплотную, и, схватив за волосы, подставил моё лицо прямо под перебирающие воздух пальцы слепого. Рука сотника тут же легко скользнула по пропущенной между моим зубами лохматой верёвке, огладила щёку и висок. От этих прикосновений меня едва не перекосило, ведь кожа на руке сотника была холодной и словно бы липкой - то ли от пота, то ли от грязи - так сразу и не разберешь... Я попытался отодвинуться от настырно шарящих у меня по лицу пальцев, но из этого моего манёвра ничего не получилось, а сотник неожиданно хмыкнул.

– Ты крепко его связал , Ариен...Даже, пожалуй, слишком -- он ещё совсем ребёнок, а ты скрутил его, точно взрослую

рысь!.. Но, может, это и к лучшему -- не будет так биться...

После этого холодные пальцы сотника переместились к моим глазам - я зажмурился от омерзения, а слепой принялся гладить мне веки. При этом он ещё и заговорил со мною так, словно пел колыбельную, и от этой его медовой ласковости у меня мурашки пошли по коже - было в ней что-то гораздо более худшее, чем навеки застывший во взгляде Демера лёд!

– Малыш, я приказал тебя изловить, потому что в тебе дремлет то, что мне просто необходимо, но бояться меня не надо: я не убью тебя и не искалечу. Просто возьму себе то, с чем ты всё равно не сможешь жить, ведь пробудившись, оно навсегда лишит тебя и счастья, и покоя! Поверь, я знаю, о чём говорю!

Тут слепой нарочито вздохнул и панибратски потрепал меня по щеке:

– Вначале тебе, конечно, будет немного больно, серый, но потом станет легко и хорошо, и ты больше никогда не узнаешь тревог...
– пальцы сотника скользнули по моей щеке ещё раз, а потом сотник наконец-то убрал руку и сказал Ариену: -Пусть Руген глаз с него не спускает, а мы пока займёмся приготовлениями...

Похожий на дикого вепря, Руген отнёс меня к самому краю поляны: как раз в тень плотно обступающих её деревьев, и, уложив на мелкую каменистую россыпь, устроился рядом. На большой, круглой поляне, как оказалось, не росло даже былинки, а в самом её центре возвышался ещё один монолит - эта каменюка, в отличие от своих собратьев, стояла гордо и прямо, да ещё к тому же был покрыта лишайником так, что древняя резьба на её боках лишь угадывалась, но внимательно всматриваясь в волны и спирали, идущие от подножья до самого верха глыбы, я заметил, что воздух над ними почти неуловимо дрожит! Заметив, что монолит приковал к себе моё внимание, Руген, подпихнув мне под голову свой плащ, сказал:

– Да. Это действительно сильное место, да, к тому же, такое же древнее, как наши горы! Говорят даже, что монолиты были поставлены никем иным, как обитавшими когда-то в запретных пещерах Аркоса Бледными Призраками, хотя зачем подземным жителям камни на поверхности?

Ответить на этот вопрос, я, конечно же, не мог, а лендовец задумчиво покачал головой.

– Скажу тебе честно, серый -- мне никогда не нравились эти игры незнамо с чем, но если Ирни обещал, что вреда тебе его магия не принесёт, то, может, всё и вправду обойдётся. Наш глава к своим добр... Вернее, был таковым до тех пор, пока Лютый его не искалечил - в последний миг извернулся, тварь!..
– Руген ненадолго умолк, но, с минуту понаблюдав за тем, как я упорно деру зубами верёвку, всё же продолжил.
– Одного не пойму, как ты до сих пор выживал в этом треклятом лесу. Пусть ты и "Волколачий" выкормыш, но ведь по сути своей -- ещё дитё слабое, а в Оркане даже бывалому воину без оглядки ходить опасно. Нас самих вначале было семеро, но Кори и Бурен умерли от ран на вторую ночь и мы похоронили их, как подобает... А вот Ильвара, который первым должен был тебя изловить, мы так и не нашли, хоть и искали по всем буеракам и ложбинам, так же, как и сгинувшего вслед за ним Рида!

После его исчезновения Ирни отвёл нас под защиту этого камня, но мне здесь всё равно неспокойно... Особенно после того, что я увидел вчера у ручья: два застывших в корчах, "Тура", лежат, вылупив зенки, рожи у них такие, будто их перед смертью демоница в засос поцеловала! Тьфу!..
– - и Руген, сердито заворчав, раздавил сапогом ползущего к моему лицу жука.

Пока он так со мною беседовал, Ариен вертелся около монолита, точно потерявшая след собака. Повинуясь

приказам Ирни, он вначале выискал на поляне несколько крупных камней и выложил их вокруг монолита в широкое кольцо, а потом начал расставлять между ними незнамо откуда выуженные глубокие плошки, до самого верха наполняя их толченой травою из полевой сумки сотника. Когда круг был полностью завершён, Ариен подвёл Ирни к монолиту, и сотник, прижавшись к лишайнику заскорузлыми бинтами, заменяющими ему лицо, начал громко бормотать какую-то тарабарщину. Не прерывая своего бормотания ни на миг, Ирни умудрялся, вдобавок, ещё подвывать и даже шипеть, а его руки непрестанно скользили по извивам выбитого на камне узора, оглаживая их чутко и бережно. Ариен же застыл рядом с сотником в напряжённой позе, и его взгляд был устремлён куда-то ввысь.

Время шло: подвывания слепого то становились громкими и тоскливыми, то вновь опускались до едва различимого шёпота, а на поляне, между тем, стало потихоньку темнеть -- небо начали постепенно затягивать невесть откуда взявшиеся тучи, а воздух наполнился сырой прохладой. Ариен повернулся к сотнику и произнёс с тихим торжеством:

– Они услышали тебя, Ирни!

Слепой немедля прекратил свои бормотания, и, оторвавшись от камня, неожиданно деловито осведомился:

– Вино, или какая другая брага ещё остались?

– Сохранил для такого случая, -- Ариен подал свою флягу сотнику, а тот резко и зло заметил:

– Не для обряда ты это держал, а чтоб нализаться втихаря! Я твою лисью душу знаю!

Рябой криво усмехнулся:

– Твоя правда, глава! Но ведь важно лишь то, что вино сохранилось, - но сотник на его оправдания лишь нетерпеливо взмахнул рукой:

– Не пытайся показаться умнее, чем ты есть на самом деле: я этого не люблю!

Получивший нагоняй Ариен немедля потупился, но остался подле сотника в ожидании дальнейших указов, а слепой, вливая в горсть багряную жидкость, начал старательно втирать её в вырезанный узор. Теперь каждое движение рук Ирни по камню заметно сгущало всё более явно упавшую на поляну тень, и по-прежнему сидящий рядом со мною Руген зябко повёл плечами и мрачно засопел. Сотник, в очередной раз огладив монолит, точно породистого жеребца, вернул флягу рябому:

– Остальное дай мальчишке, да смотри, чтоб вино ему в рот попало, а не на землю!
– и снова приник лицом к камню.

Ариен быстро подошёл ко мне и, вытащив из моих зубов уже заметно изжёванную верёвку, велел Ругену держать мне голову, а сам, разжав мои зубы, принялся с тщанием выполнять наказ сотника. Я давился кислой и терпкой дрянью, непрестанно кашляя и пытаясь её выплюнуть, но Ариен не отступался, а когда фляга опустела, приказал Ругену взять несколько ремней и повыше привязать меня к монолиту. Через пару минут вся поляна стала видна мне, как на ладони, ведь Руген, выполняя наказ, исходил из понятий собственного немалого роста. Старательно стянув последний ремень, он тихо сказал мне: "Не трусь, серый", и поспешил убраться под облюбованные им деревья. Сделал он это как раз вовремя: рябой начал обходить выстроенное кольцо и поджигать траву в плошках. Я снова закашлялся, на этот раз -- из-за повалившего из них клубами едкого дыма.

Ариен покончил с плошками меньше, чем за минуту, и снова подойдя к монолиту, заглянул в мои слезящиеся от дыма глаза. Что-то в них, видимо, ему не понравилось, так как рябой, сердито зашипев, начал перетряхивать всё ещё находящуюся в его распоряжении сумку Ирни, и, выудив из её глубин обмотанный чёрною нитью пучок какого-то сухостоя, подпалил его и принялся водить им у меня перед лицом. Трава оказалась дурманной, да и перебродившей мерзости в меня влили достаточно, и вскоре я стал засыпать наяву: моя голова непрестанно кружилась, в дыму стали видеться змеи и черепа с горящими глазами и длинными космами, а в камне, к которому меня привязали, я вдруг ощутил пульсацию огромного сердца. Пытаясь разогнать окутывающий меня морок, я замотал головой, а Ариен, увидев это, усмехнулся: