Волчьи ночи

Станев Эмилиян

Девушка отчаянно боролась с опрокинутой лодкой. Ее длинные волосы запутались в ветках и осоке, которые для маскировки были пристроены на носу лодки. Плечи придавила огромная охапка зелени. Она накрывала ей голову, как бесформенная баранья шапка, и мешала ей видеть. Белый сеттер — виновник происшествия — с лаем барахтался рядом, царапая лодку, и бросался на хозяйку, чем только усугублял положение.

Я сбросил патронташ, куртку и прыгнул в воду. Быстро восстановил положение лодки, но волосы девушки доставили мне немало хлопот. К счастью, она умела плавать и все это время стойко держалась на воде, пока я отцеплял ветки от ее прядей. И все это могло бы сойти за досадную шутку, если б не вмешался сеттер. Этот

окаянный пес, специально выдрессированный защищать хозяйку, как бешеный вцепился зубами мне в плечо. Приходилось защищаться от него на плаву. Дважды я ощутил его зубы на своих руках. Но что можно было поделать? Барышня теряла силы и вот-вот могла лишиться сознания. Молдаванин помог мне втащить ее в нашу лодку. А сеттер, воспользовавшись моментом, когда у меня обе руки были заняты, вцепился сзади мне в шею. Ненависть к этому животному обуяла меня. Я взревел не столько от боли, сколько от ярости. Мне удалось схватить его, и я начал его душить, ударяя кулаком по морде и стараясь утопить в болоте.

Эта схватка длилась, видимо, довольно долго. Молодая госпожа при этом безобразно визжала; молдаванин с трудом удерживал ее, чтобы она не прыгнула в воду; сеттер нещадно скулил и хрипел; а я все больше впадал в бешенство. Так мы боролись и бултыхались сцепившись, пока не приблизились к берегу, где вода доходила мне по грудки. Здесь собака вырвалась из моих рук и убежала. Вид у меня, судя по всему, был страшен: разодранная рубаха нараспашку, весь мокрый, окровавленный. Когда я взбирался в ее лодку, барышня недаром с ужасом глядела на меня, готовая разреветься. Мой гребец больше ее не держал, ведь ей было незачем теперь бросаться в воду. Я наладил весла второй лодки, приказал молдаванину держать курс на усадьбу и поплыл вслед за ними. Неожиданно девушка что-то проговорила.

Молдаванин стал разворачиваться.

— Ружье утопила, — крикнул он мне. — Хочет достать его из воды.

Мне тоже пришлось последовать за ними к месту происшествия. Я снова влез в воду и стал искать ружье, ощупывая дно лопатой.

— Она желает вам помочь, господин, — громко сказал молдаванин.

— Нет надобности. Сам управлюсь, — ответил я.

Бес, вселившийся в меня, придавал силы. Я чувствовал, что теперь она уже полностью сломлена, и торжествовал, но в то же время и презирал ее. Нырнув несколько раз, я, опутанный тиной и водорослями, появился на поверхности с двустволкой в руках. Вручил ей ружье, как подают упавшую игрушку ребенку, который вам изрядно поднадоел своими шалостями…

Мой товарищ прерывает рассказ. Из-за деревьев показывается дед Васил — путевой сторож. Он предупредительно кашляет и не спеша приближается к нам, осклабившись при виде убитой дикой козы и бутылки коньяка. Старик с напускной строгостью треплет собаку, которая радостно встречает его, и, сев рядом со мной, начинает подробно описывать, как та подняла косулю, затем, довольный, глотает коньячку и закуривает. Его желтые кошачьи глазки блаженно поблескивают. Мой приятель возобновляет свой рассказ:

— Вот так и закрутилась между нами любовь. Само собой разумеется, вначале не обошлось и без флирта, и без притворства, и без мелких хитростей — одним словом, целый роман. Но я терпеливо прошел все его стадии и вдруг почувствовал, что влюблен до безумия. Отец ее ликовал, а я шел ко дну. Забросил свои торговые дела, совсем потерял голову, в общем, чокнулся. А что особенного было в этой девушке? Довольно привлекательная, как любая молодая самка; цветущая, пышущая здоровьем, но при этом с таким обилием всяческих женских капризов и причуд!.. Правда, эти-то капризы меня в ту пору и восхищали! Любил ли я ее по-настоящему? Сейчас могу определенно сказать — нет! Теперь я понимаю, что это была просто страсть, но тогда, дорогой мой, дошло до того, что я сделал ей предложение!.. Эта смуглая девушка

с хорошо развитыми формами, правильными чертами лица, черными, дерзкими глазами, которую и красивой-то можно было назвать с оговорками, пробудила во мне, зрелом мужчине, такую страсть, что я пылал как факел…

Несколько раз мы вместе отправлялись на охоту. Я, одурманенный желанием, стрелял плохо, ничего не видел, кроме ее стана, округлых плеч. А ей доставляло удовольствие дразнить меня. Впрочем, она уже считала меня своим женихом. Несомненно, ее папенька со своими просроченными векселями приложил к этому руку — иначе и сейчас мне трудно объяснить, почему она так быстро согласилась стать моей женой. Тем не менее она по-прежнему осторожничала со мной, отталкивала со смехом, который отдавался у меня в ушах резким звоном и еще больше заставлял меня беситься. В своем упорстве я походил на невменяемого. Таскался за ней по пятам, как собака преследует бегущую по земле куропатку. — Правда, через несколько дней в какой-то степени протрезвел, начал кое-что замечать… И все равно не отказался от намерения жениться на ней, хотя мне и была не по душе жестокость ее характера. Как-то раз спросил ее, зачем она убивает птиц, если даже не удосуживается подбирать их.

— А зачем мне они? — удивилась она. — Пусть слуги подбирают. Когда я захочу, мне в любое время подадут их на стол. Здесь дичи так много, что я могу позволить себе убить 500–600 птиц и, насладившись, оставить их в покое. В охоте меня привлекает стрельба по цели. Это мое пристрастие.

— И вам совсем не жаль загубленной дичи?

— Тогда и вам должно быть ее жаль.

— Но для меня убийство дичи — не самоцель, а лишь средство ее добыть, — отвечал я. — При этом я не перестаю восхищаться птицами и после их смерти. Не случайно слово «охотник» выражает на нашем языке, да и на вашем, расположение к предмету охоты, а не простое стремление к его убийству.

— И что привлекательного вы находите в мертвых птицах с поломанными, испачканными кровью перьями? — спрашивала она.

— Это я вряд ли смогу вам объяснить, раз вы сами того не чувствуете. Но какое удовольствие испытываете вы от ничем не оправданного их уничтожения?

— Для меня стрельба что азартная игра! — с жаром ответила девушка. — Она увлекает меня так же, как запальчивого игрока покер. Хотя я уверена, что могу поразить любую цель, но вместе с тем и рискую промахнуться. Вот такое сложное чувство я испытываю на охоте, неповторимое, жгучее…

— Но неужели вы совсем не любите природу?

— А какое это имеет значение?

— Тот, кто любит природу, не может не любить и ее обитателей, прежде всего диких птиц и животных. — В таком случае ему вообще не следует охотиться на них.

— Только охотнику выпадает счастье близко видеть дичину, — возражал я, — непосредственно наблюдать за ее жизнью, находиться в прямом контакте с ней. Ведь чтобы кого-то любить, надо иметь точное представление о нем, иначе любовь не будет естественной, настоящей.

Она все же стояла на своем. Мы не понимали друг друга. Впрочем, мы с ней расходились во взглядах не только на охоту, а на жизнь вообще. Признаюсь, что уже тогда мое будущее супружество с Йоникой — так ее звали — виделось мне невозможным. Я понимал, что она невыносимый человек, который привык жить по-своему, не считаясь с общепринятыми правилами. И не сомневался, что эта женщина меня погубит. Мне предстояло ежедневное противоборство с тем типом современной дикарки, который создают сегодня большие города и повсеместный упадок нравственности. Все это требовало и времени и усилий, то есть меня ждала затяжная борьба, в которой я наверняка потерпел бы поражение, если, конечно, наш брак до этого не был бы расторгнут. Однако отказаться от помолвки было выше моих сил, я даже и не помышлял об этом. Моя страсть к ней была еще живой и сильной…