Волчьи ночи
Шрифт:
Притаившись между двумя старыми буками, я чувствую, как что-то начинает распирать мне грудь и сжимать сердце. Радостью и бодростью наливается мое тело. Ноздри дрожат от возбуждения и жадно втягивают холодный воздух, насыщенный острым запахом плесени и влаги. Я ощущаю, как разгораются глаза и в их зрачках уже запрыгали лучезарные искорки, а губы сами собой растягиваются в улыбку. Собачий лай для меня что хорошая песня. Каждый мой нерв трепещет в ожидании. На отливающий синевой стальной ствол моего ружья наползает заблудившийся меж ветвями лучик, и тот краснеет, как от огня.
Сейчас косуля несется впереди собаки. Мысленно представляю
Подчиняясь инстинкту самосохранения, косуля бежит по озаренному наступающим утром лесу, в глубине которого ее коварно подстерегают два ружейных дула — это двое мужчин начеку с нетерпением ждут ее, подобно тому как игроки в рулетку следят за шариком, впившись глазами и затаив дыхание… Нас здесь только двое — я и мой товарищ, который затаился на противоположной седловине.
Лай собаки становится все отчетливее и громче. Вот он доносится уже с гребня холма, чьи покатые склоны напоминают опущенные плечи. Недвижный безмолвный лес, озаренный солнечными лучами, скрывает от меня переменчивый ход затеянной опасной игры. Я слышу, как собачий лай устремляется к седловине. Он пока далеко, но ведь косуля бежит впереди… Еще несколько минут она мчится навстречу своей смерти. Весь обратившись в слух, я ожидаю выстрела. Мое сердце отсчитывает мгновения. Дыхание спирает в груди. Я начинаю подрагивать от напряжения. Тявканье все громче… Вдруг я улавливаю растерянность в голосе собаки… Нет, она быстро возвращается на след. Значит, косуля только что свернула в сторону. Может быть, она учуяла моего товарища и сейчас направляется сюда, через овраг?.. Лай снова раздается совсем рядом с тем местом, где притаился в засаде мой приятель… Еще миг, и она ускачет… Что там происходит?.. Почему он медлит, почему?..
Наконец-то гремит выстрел. Он сотрясает лес — внезапный, подлый — а горы, похоже, опрокидываются и рушатся от этого грома. Эхо повторяет его и уносит вдаль. Собачье гавканье усиливается, нетерпеливо взбирается вверх по косогору, а затем неожиданно обрывается. В прозрачном, как хрусталь, воздухе отчетливо слышится радостное повизгивание гончей. Все закончено. Я глубоко вдыхаю. Дрожащими пальцами зажигаю сигарету. Где-то пронзительно пищит черный дятел. Крик этой траурной птицы напоминает плач… Снова наваливается тишина…
Еще издали я замечаю своего товарища. Он сидит на высохшем завалившемся буке и отсюда, с приличного расстояния, походит на гномика из детской сказки. Ствол его ружья, лежащего на коленях, кажется не толще спички. Возле него вертится собака, смахивающая на какую —
Она лежит в нескольких шагах от поваленного бука, там, где ее сразил заряд. Повернув к нам голову, косуля смотрит своими застывшими очами. У основания ее изящной шеи, слегка изогнутой, как нос у старинной галеры, виднеется кровавое пятно, словно там расцвела алая роза. Сразу видно, что стреляли с близкого расстояния — крупные, с виноградные зерна дробины раскромсали ей мясо под белесой кожей. Это молоденькая косуля с черной, влажной и кроткой мордочкой.
— Тебе невероятно повезло, — говорю я своему напарнику. — Добыть косулю за такое короткое время. Верно, цыганка тебе наворожила.
Он продолжает молча покуривать, сидя на буковом стволе. В его серых глазах я замечаю радость, но почему-то пополам с печалью. Это меня несколько удивляет и разжигает мое любопытство.
— Как будто человека убил, — вдруг глухо произносит он, не глядя на меня.
— Ты не забыл, что мы не в театре? — усмехаюсь я. — Доставай-ка бутылку коньяка, и выпьем за здоровье твоей цыганки.
— Совсем близко подпустил ее к себе, — бормочет он, роясь в охотничьем ранце. — Уж лучше бы я промахнулся.
— Ты это серьезно? — спрашиваю я с недоумением, нахмурившись. Его причитания портят мне настроение. А мне сейчас легко и весело. Воздух пьянит. Солнце растапливает иней. С веток осыпаются ледяные хрусталики. Небо искрится свежестью.
— Охота, дорогой мой, это все равно что война. Там тоже никто сам по себе жестоким быть не хочет, но все становятся жестокими, — замечает мой товарищ, протягивая бутылку. Стаканов нет, и мы пьем прямо из горлышка.
— Я вижу, горный воздух настраивает тебя на философский лад.
— Хотя бы и так. А почему не пофилософствовать? Наслаждения от охоты не убудет. Даже можно испытать его острее.
— Или совсем лишиться, — вставляю я.
— Ну, нет! Вот только если ты собирался пировать над убитым животным, как это делают дикари… Знаешь, может быть, эта косуля воскресила в моей памяти не такую уж давнюю историю, которую я хотел бы тебе рассказать.
Мой приятель чему-то улыбается. Его умные, уже немолодые глаза глядят на меня дружески, с теплотой.
— Вот ты говоришь, что можно испортить удовольствие от охоты, если философствовать по ее поводу. Я же считаю, что это просто необходимо. Цивилизованный человек ни в коем случае не должен давать волю своим страстям, если они не контролируются разумом. А значит, ему надо вдумываться и в это свое пристрастие к охоте, — продолжает мой товарищ.
— Охота делает меня счастливым. Почему? Не знаю. Но если начну задумываться и спрашивать себя, зачем я убиваю диких животных, то, боюсь, как бы вообще не забросил ружье.
— Присаживайся! — мягко приглашает меня напарник, указывая на место рядом с собой. Он смотрит на свои карманные часы и закрывает их крышку с легким щелчком. — У нас еще есть время, пока не пришел путевой сторож.
— Я хочу рассказать тебе историю, которая сыграла в моей жизни в какой-то степени решающую роль; может, благодаря ей я теперь уже никогда не женюсь. И из-за нее чуть было не дал зарока совсем отказаться от охоты.
Он бросает взгляд на косулю, рану которой облизывает собака, и, закурив новую сигарету, начинает излагать спокойно, неторопливо, будто говоря сам с собой: